Книга Жена Альфы, страница 128 – Клара Моррис

Он отложил нож и вилку, сложил пальцы перед собой. Поза внимательного слушателя на деловых переговорах.

— Это не спектакль. Это необходимость, — сказал он ровно. — Я должен быть уверен, что с тобой и с ребенком все в порядке. Лично.

— Для этого есть врач, — парировала я, чувствуя, как гнев разливается горячей волной по животу. Сын зашевелился в ответ. — Для этого есть Ирина. Твои соколиные глаза, которые следят за мной с камер. Зачем тебе… это? — Я махнула рукой между нами, обозначая стол, тишину, эту невыносимую близость.

Он помолчал, изучая мое лицо.

— Потому что они не я, — произнес он наконец, и в этих словах была вся суть его одержимости. — Данные могут быть искажены. Отчеты — приукрашены. Я доверяю только собственным ощущениям. Только когда я вижу тебя, когда я рядом, я могу быть уверен.

Это прозвучало не как признание, а как констатация железного факта. Его уверенность зиждилась не на доверии, а на отсутствии такового ко всему миру, кроме себя. Я была для него не человеком, а самым важным и самым ненадежным активом, который требовал постоянного личного аудита.

— Я не исчезну, — с горькой насмешкой сказала я. — Куда мне деться с этим животом под твоими пулями и камерами?

Его взгляд на секунду стал острым, почти звериным.

— Ты уже исчезала однажды. На моих глазах. Я больше не допущу неопределенности.

И вот тогда до меня дошло. Это был не просто контроль Альфы. Это была травма. Травма потери, смешанная с его маниакальной потребностью все держать в руках. Он не «заботился» обо мне. Он удерживал реальность, в которой я существовала, силой своей воли, своего присутствия. Каждый ужин был для него ритуалом подтверждения: да, она здесь. Да, она жива. Да, она до сих пор моя.

После этого открытия тишина за столом стала еще невыносимее. Теперь я слышала в ней не просто давление, а отголоски его собственного, старого безумия. Он ловил каждый звук моего дыхания, как будто боялся, что оно прервется.

Как-то раз, когда я невольно вздрогнула от особенно сильного пинка сына и приложила ладонь к боку, его рука непроизвольно дернулась вперед, словно он хотел сделать то же самое. Но он остановил себя. Его пальцы лишь сильнее сжали край стола. Он хотел чувствовать. Не через отчеты. Не черезстекло монитора. Физически. Но его собственная броня, его роль холодного надзирателя, не позволяла ему этого. Это рождало в нем тихое, яростное напряжение, которое висело в воздухе гуще запаха еды.

А однажды вечером случилось нечто, что сломало ритуал.

Я подняла глаза от тарелки и увидела, что он не смотрит на меня. Он смотрел сквозь меня, в пространство над моим плечом. Его лицо, обычно собранное, было расфокусировано. В глазах, таких острых и всевидящих, на миг появилась пустота. И в этой пустоте промелькнуло что-то неуловимое и древнее — тень того юноши, который мог смотреть на одну точку часами, если эта точка была я.

Он вдруг произнес, тихо, будто не мне, а самому себе:

— Ты всегда так ела. Откусываешь маленькими кусочками с края. Даже если очень голодна.

Я замерла с вилкой в руке. Кусок рыбы внезапно казался чудовищно личным.

— Что? — выдохнула я.

Он вздрогнул, словно очнувшись. Пустота в его глазах схлопнулась, сменившись привычной ледяной собранностью, но щеки под скулами напряглись.