Книга Жена Альфы, страница 142 – Клара Моррис

— От… от всего! — выдохнула я, не в силах сдержаться. — Ты… ты с ума сошел! Это же просто врач! Процедура!

— Для тебя — процедура, — прошипел он, снова надавливая на особенно болезненную точку, заставляя меня вздрогнуть. — Для меня — нет. Никто. Никто не будет тебя трогать. Ты поняла это наконец?

Вдруг его движения изменились. После этого всплеска ярости натиск сменился… не нежностью, нет. Скорее, вынужденным контролем. Как будто он самиспугался своей силы. Его пальцы стали двигаться медленнее, глубже, все еще причиняя боль, но теперь в ней была странная, мучительная точность. Он нашел тот самый спазм и начал работать с ним уже не как захватчик, а как… как мастер, пусть и суровый. Боль стала острой, чистой, а затем начала растворяться, уступая место теплу и долгожданному расслаблению.

Он чувствовал это изменение под своими руками. Его дыхание выровнялось. Он молчал, вся его концентрация ушла в кончики пальцев, в чтение реакции моего тела. Казалось, он впервые действительно почувствовал, что делает, а не просто метил территорию.

Когда он закончил, в комнате стояла густая тишина, нарушаемая только нашим дыханием. Моя спина горела, но боль ушла, сменившись приятной, глубокой усталостью. Он медленно убрал руки, встал и пошел мыть их. Вернувшись, он смотрел на меня, а я не могла отвести взгляд. Его лицо было бледным, на лбу выступила испарина. В его глазах бушевала буря — остатки ярости, недоумение от собственной вспышки, и что-то ещё, более сложное. Стыд? Растерянность?

— Так будет каждый вечер, — сказал он, но теперь его голос звучал не как угроза, а как констатация тяжёлой, неизбежной необходимости. Для нас обоих. — Пока не пройдёт. Ты можешь ненавидеть меня за это. Но это будет только я.

Он собрал масла, взял коробку и вышел, оставив дверь приоткрытой.

Я лежала, не двигаясь, чувствуя, как тепло от его рук медленно расползается по всему телу. Это было самое противоречивое ощущение в моей жизни. Он причинил боль. Унизил своей дикой ревностью. Но он же и избавил от страданий. И в этом насильственном, собственническом акте заботы было больше страсти и внимания, чем в любой формальной процедуре «специалиста с золотыми руками».

И самое ужасное — моё тело, измученное болью, было ему благодарно. Оно откликнулось на эту грубую силу облегчением. Я повернулась на спину, положив ладонь на всё ещё тёплую кожу там, где были его пальцы. Он не просто сделал массаж. Он вбил мне в подсознание простую истину: в этом мире, в этой новой реальности, даже моя боль принадлежит ему. И лечить её — его исключительное право. Право, которое он отстаивает с яростью влюблённого зверя. И эта мысль вызывала не только страх. Где-то в глубине, в потаённом уголке души, который я боялась признать, она вызываластранное, тёмное удовлетворение.

После того массажа что-то сломалось. Не в нём — в тишине между нами. Она больше не была нейтральной территорией. Она была заряжена молчаливым признанием того животного, что вырвалось из него наружу. Вечера теперь проходили в новом ритуале: ужин, музыка, и его руки на моей спине. Грубые, но уже не яростные. Сосредоточенные. Он учился. И я, предавая саму себя, училась принимать это.

Боль ушла. Но осталось напряжение другого рода. Мы разговаривали, но только о сиюминутном — о еде, о погоде за окном, о шевелениях сына. Прошлое, его и моё, лежало между нами как минное поле, и мы оба осторожно обходили его.