Книга Жена Альфы, страница 74 – Клара Моррис

— Лана, — повторил он, и в его голосе прозвучало низкое, гортанное рычание удовлетворения. — Коротко. Твёрдо. Моё.

Он не просто сказал это. Он провозгласил. И в следующее мгновение его руки обхватили меня, перевернули и притянули так резко, что у меня захватилодух. Он навис надо мной, его тяжесть пригвоздила к простыням, его ноги грубо раздвинули мои.

— Моя Лана, — прошипел он, и в его глазах плясал дикий, золотистый огонь его зверя. Дыхание, горячее и влажное, обожгло мою шею. — Навсегда.

Навсегда. Какая горькая, циничная шутка. Я смотрела в его лицо, молодое и не ведающее, и меня охватила волна такого острого, такого сладкого отчаяния, что хотелось смеяться или рвать на себе волосы.

— «Навсегда» — довольно самонадеянное слово для человека, чья судьба написана в пыльных свитках, — выпалила я, колкость прорываясь сквозь дрожь в голосе. — Или ты уже настолько ослеплён тем, что у тебя между ног, что забыл про пророчество?

Его лицо исказила вспышка чистой, неконтролируемой ярости. Пальцы вцепились мне в подбородок, заставив встретиться взглядом с его горящими глазами.

— Ты думаешь, слова каких-то дряхлых пророков могут отнять у меня то, что моё? — его голос был тихим и оттого в тысячу раз опаснее. — Я разорву любого, кто посмотрит на тебя. Я сожгу целые кланы, если они посмеют шепнуть, что ты не должна быть здесь. Ты моя. Судьба может идти к чёрту.

Это была не любовная клятва. Это был манифест безумца. И сердце моё разрывалось пополам — одна часть замирала в ужасе, другая — пела от дикой, запретной радости. Он сжёг бы мир ради меня. А я… я принесла в его мир семя его погибели.

— Какой героический бред, — прошептала я, но в моём голосе не было силы. Была только хриплая, предательская дрожь. — Ты говоришь как тиран из старой сказки. А они всегда кончают плохо.

Он резко отпустил мой подбородок и вдавил голову в подушку, наклонившись так близко, что наши губы почти соприкасались.

— Тогда стань моей сказкой, Лана. Стань моим проклятием, моим грехом, моим концом. Но будь моей.

Его губы обрушились на мои не в поцелуе, а в захвате. Жестоком, властном, без права на отказ. И я ответила. Не с нежностью, а с такой же яростной, отчаянной дерзостью, кусая его губу до крови, впиваясь ногтями в его спину.

Когда он оторвался, его дыхание было тяжёлым, а на губе алела капелька.

— Завтра, — прошипел он, его голос был хриплым от невысказанной угрозы и обещания. — Завтра и послезавтра, и все дни, что будут. Пока я дышу. А если судьба захочет тебя забрать… — он провёл большим пальцем по моей нижней губе,грубо, почти болезненно, — то ей придётся пройти через меня. И ей это не понравится.

Он рухнул рядом, снова приковав меня к себе железной рукой. Его сердце билось часто и громко, как барабан войны.

Я лежала, глядя в темноту, ощущая вкус его крови на своём языке. Он думал, что борется с пророчествами. Он не знал, что держит главное орудие своей гибели в своих же объятиях. И хуже всего было то, что в глубине моей чёрствой, напуганной души, его безумие находило отклик. Страшный, тёмный, порочный отклик.

Стань моим проклятием.

Он и не подозревал, насколько его желание исполнится.

Дни, последовавшие за его заявлением, не стали легче. Они стали гуще. Насыщеннее. Как тяжёлый, удушливый пар.

Виктор не отпускал меня ни на шаг. Вернее, отпускал, но его внимание было как тень — длинной, цепкой и неотступной. Если я шла в сад — через десять минут он уже был там, прислонившись к косяку двери, молчаливый и наблюдающий. Его взгляд прожигал спину. Если я пыталась уединиться в библиотечной нише — он находил меня, садился напротив, брал первую попавшуюся книгу и просто… смотрел. Не читал. Смотрел на меня через страницы, и в его глазах горел тот самый тихий, ненасытный огонь.