Книга Жена Альфы, страница 76 – Клара Моррис

— Виктор, — тихо позвала я, не решаясь прикоснуться.

Он повернул ко мне голову. Взгляд был пустым, чужим. Потом сфокусировался. И в нём вспыхнуло не облегчение, а та самая лихорадочная, болезненная одержимость.

— Ты здесь, — прохрипел он, не как вопрос, а как заклинание. Его руки впились в мои плечи, больно сжимали.

— Я здесь, — выдавила я, чувствуя, как его пальцы почти сломают мне кости. — Я здесь, отпусти, мне больно.

Он не отпустил. Он притянул меня к себе, зарылся лицом в мои волосы, и всё его тело содрогалось от какого-то животного, сдерживаемого трепета.

— Не исчезни, — его голос был приглушённым, разбитым. — Не смей исчезнуть. Я сломаю всё в этом мире, но найду тебя. Я вырву тебя из лап самой смерти, если придётся.

В этот момент он не был всемогущим Альфой. Он был раненым зверем, загнанным в угол своим же страхом. И моё сердце, окаянное, разорвалось от жалости. Я обняла его, прижала ладонь к его спине, чувствуя, как бьётся его безумное сердце.

— Успокойся, — прошептала я, и это было предательством. Успокаивать его — значит приручать к своему присутствию. Значит ковать звенья той цепи, что свяжет его с гибелью. — Я никуда не денусь.

Я солгала. И он, кажется, знал это. Потому что его объятия стали ещё жестче, почти калечащими.

— Лжешь, — прохрипел он мне в шею. — Но неважно. Лги. Только продолжай дышать рядом со мной.

Утром он был снова холоден, циничен и груб. Как будто ночного приступа слабости не было. Но что-то изменилось. Теперь в его прикосновениях, даже в самых властных, сквозила отчаянная, паническая нота. Как будто он пытался удержать воду в решете. Как будто чувствовал, что я таю у него в руках, даже когда была твёрдой и реальной.

А я… я начала замечать странную тяжесть внизу живота по утрам и необычную сонливость в середине дня. Списала на нервное истощение. На жизнь под дамокловым мечом его желания. И всё же, я начала прятать сухари и куски сыра в потайную складку матраса. Готовилась к побегу. И каждый раз, когда мои пальцы нащупывали спрятанную еду, в горле вставал ком. Я готовилась оставить его в этой тьме, которую сам для себя создал. Оставить того, кто был готов сжечь мир, лишь бы я осталась.

Это была самая гнусная измена из всех возможных. И самая необходимая. Он был моим проклятием. А я — его. И чем сильнее он цеплялся, тем глубже я тонула в понимании: нашепадение будет эпическим. И я уже не могла остановиться.

Его отстраненность была новой формой пытки. Это не была прежняя ледяная стена — это была пустота, натянутая между нами, как холст, на котором он позволял мне рисовать собственные страхи. Он не смотрел на меня. Не искал. Он просто допускал мое присутствие, как допускают мебель, которая стоит не на своём месте, но её пока не выкинули.

Но я чувствовала его взгляд на своей спине, когда думала, что он не смотрит. Ощущала тяжесть его внимания, как физическое давление. Его одержимость не исчезла. Она ушла вглубь, стала тихой, вязкой и куда более опасной. Раньше она обжигала пламенем, теперь точила ледяной иглой.

Он перестал приходить по ночам. Вместо этого я просыпалась от чувства, что за мной наблюдают, и видела его силуэт в дверном проёме. Молчаливый, недвижимый. Он не входил. Просто стоял, пока холод от его присутствия не пронизывал комнату насквозь, и тогда уходил, не сказав ни слова.