Книга Штормовой десант, страница 100 – Александр Тамоников

Операция, длившаяся всего несколько дней, но оставившая след в душе, как будто прошли месяцы, была завершена. Секретные документы по немецкой планирующей бомбе, над которыми бились лучшие умы рейха, лежали в сейфе у начальства. Предатель, ученый-перебежчик, чей ум был опаснее дивизии СС, был разоблачен, его показания записаны. Казалось, можно выдохнуть. Можно поднять голову и увидеть, что небо над Москвой светлеет, что на проталинах в Александровском саду чернеет земля, живая и настоящая.

Они шли по просыпающемуся городу. Из распахнутых дверей булочной на углу повалил сладкий, невероятный дух свежегохлеба. Женщина в ватнике и платке, звеня бидонами, спешила к молочной лавке. Где-то зазвенел стеклорез — город залечивал раны, жил, ждал.

«Всё позади», — мысленно произнес Шелестов, и его взгляд встретился с понимающим взглядом товарищей. Они обменялись кивками. Солдаты, прошедшие сквозь ад и знающие его цену.

Но именно в этой легкости, в этой пьянящей свободе первого утра после победы таилась иная, знакомая всем им горечь. Они пережили слишком много, чтобы обманываться. Шелестов посмотрел на своих людей, и мысль, четкая и холодная, как утренний ветерок, пронзила его: «А что впереди?» Война с Германией доживала последние дни. Это они чувствовали кожей, видели в сводках, читали между строк добытых документов. Но на этом противостояние с врагами ведь не прекратится. Оно не могло прекратиться. Оно только поменяет форму, маски, названия. Вчерашние союзники завтра станут соперниками. Секретные папки будут теперь называться иначе, ученые-предатели будут вербоваться по другую сторону только что прочерченных на карте границ. Тишина этого утра была обманчива. Она была не концом битвы, а лишь короткой паузой перед новым раундом.

Это понимали все. Не словами. Глубже. Нервами, налитыми свинцовой усталостью, которая уже не уйдет никогда. Они шли по апрельской Москве, встречая редких прохожих, и дышали воздухом победы. Но в их молчании, в их настороженных, привыкших ко лжи глазах была готовность. Готовность снова вступить в бой. Потому что они были щитом. И щит нельзя опустить, даже если кажется, что рассвет уже наступил. Они шли по просыпающемуся городу, и каждый глоток талого апрельского воздуха был для них целительным бальзамом. Впереди, на рельсах, послышался до боли знакомый трамвайный звонок. Из тумана на пересечении Мясницкой улицы и Лубянского проезда вырастал, поблескивая мокрым деревом и бронзой, трамвай. С него будто сошла сама утренняя Москва — пронзительная, чуть потрепанная, но неукротимо живая.

— Садимся, — бросил Шелестов, и в его обычно стальном голосе прозвучала нота, которую подчиненные слышали редко: облегчение.

Вагон был почти пуст. Пахло махоркой, мокрым сукном и тем особым запахом раскаленного электричества, который навсегда останется для них запахом мира, а не войны. Они тяжело опустились на деревянные сиденья у окна, откинулись на спинки,и впервые за долгие месяцы их плечи по-настоящему расслабились.

И тут они увидели ее. Вагоновожатая, обернувшись, чтобы прокричать остановку, оказалась совсем девочкой. Из-под форменного берета с красной звездочкой выбивались две русые, совсем детские косички с бантиками-«вожжами». Лицо — озорное, веснушчатое, с ясными, бездонными глазами. Она ловко орудовала рычагом, и казалось, что она не трамвай ведет, а играет в самую увлекательную игру на свете. Москвичка. Дитя своего города, который выстоял.