Книга Штормовой десант, страница 101 – Александр Тамоников

И вдруг этот хрупкий, почти игрушечный вагон рванул с места так, что у ветеранов, привыкших к марш-броскам, дрогнули поджилки. Девочка-водила лихо взяла стрелку, и трамвай, весело позванивая, покатил по пробивающемуся сквозь туман солнечному лучу.

— Эй, осторожней, вагоновожатая! — не удержался от смеха Сосновский, но в его голосе не было упрека, только сдержанный восторг.

Девчонка обернулась, улыбнулась, сверкнув белоснежными зубами.

— Ничего, дяденьки военные! Всё в порядке! У меня смена первая, график надо выдерживать!

И они поняли — вот он, мир. Не тот, за который они воевали в абстрактных идеях, а тот, самый главный. Где девочка с косичками спешит на работу и лихо управляет многотонным составом, чтобы город проснулся и зажил своей жизнью. Но у мира были свои суровые законы. Из передней двери, раскачиваясь в такт движению, появилась кондуктор с массивной брезентовой сумкой через плечо. Не девочка, а женщина. Суровая, в потертой форме, с пронзительным, наметанным взглядом. Она окинула их беглым профессиональным взглядом: четверо мужчин в шинелях, не местные.

— Билетики, товарищи! — Голос у нее был сипловатый от утреннего холода и произнесенных тысячи раз таких объявлений.

Оперативники заулыбались. Они только что принесли в здание на Лубянке секреты, которые могли перевернуть ход войны. Они прошли огонь и воду. А тут — билетики. Простые трамвайные билетики. Они переглянулись. И вдруг Буторин, а за ним и остальные тихо, а потом все громче рассмеялись. Это был смех, очищающий души, смех, возвращающий в нормальную человеческую жизнь, где самое страшное — это строгий кондуктор.

— Виноваты, мамаша, — первым нашелся Шелестов, начиная шарить по карманам. — Задумались. Сейчас…

Он протянул ей смятую купюру. Женщина, не моргнув глазом, оторвалачетыре билета и отсчитала положенную сдачу.

— Раньше надо думать, товарищи. Правила у нас для всех одни. — Но в уголках ее губ дрогнула едва заметная улыбка.

Она двинулась дальше, звеня мелочью в сумке. А они сидели, сжимая в пальцах серые бумажные клочки, и смотрели в окна, на бегущие мимо улицы. На старушку, торгующую подснежниками у палисадника. На мальчишку, гоняющего по луже жестяную банку. На женщин, чистящих рельсы.

Трамвай звенел, раскачивался, ведомый девчонкой с задорными косичками, и его стук колес отбивал один-единственный, ликующий такт: «До-ма. До-ма. До-ма».

Коган, всегда сдержанный, тихо выдохнул, глядя в спину ушедшей кондукторше:

— Наконец-то. Мы дома.

И это значило куда больше, чем просто возвращение в столицу. Это значило, что они вернулись в жизнь.