Книга Письма из тишины, страница 43 – Роми Хаусманн

Нас с Верой тоже однажды показывали по телевизору. Мы сидели рядом на красном диване – я в светло-сером костюме, белой рубашке и темно-сером галстуке в белый горошек, а Вера – в костюме с узором «гусиная лапка». Она плакала. Рассказала ведущему, что утром на подоконник села ворона и уставилась прямо на нее, пока она творила кофе. Спросила: а вдруг ворона была весточкой от Джули? Можно подумать, ведущий знал ответ… Он ведь даже галстук не надел, как положено в серьезных ситуациях. Мне пришлось вернуть разговор в нужное русло. Одну руку я положил Вере на колено – чтобы прекратила нести чушь, – а указательным пальцем другой ткнул в камеру, обращаясь к похитителям моей дочери:

– Кем бы вы ни были, мы вас найдем. Вы не будете знать покоя, пока не вернете моего ребенка!

– То есть, – заговорил ведущий, – вы больше не собираетесь полагаться на полицию и планируете нанять частных детективов?

Мы с Верой переглянулись. Я откашлялся и сказал:

– Поймите, мы не хотим это комментировать.

Потом я показал фото нашей семьи, которое специально принес в студию. Хотел, чтобы люди увидели, как Джули была счастлива, и поняли, что у нее не было причин сбегать из дома, как утверждает полиция. И я никогда не поднял бы на нее руку. Я любил ее больше жизни. Я никогда не причинил бы ей боль.

Нет. Нет. Нет.

Хлопаю себя ладонью по голове. Такое ощущение, будто случайно перелистнул несколько страниц и открыл неправильную главу. А ведь речь вообще не об этом. Лиза Келлер уже включила камеру и попросила меня представиться. Профессор доктор Теодор Новак. На титуле я настаиваю, чтобы всем сразу было понятно, с кем они имеют дело. А именно – точно не с дураком. Возраст – семьдесят четыре года. Потом Лиза Келлер попросила рассказать что-нибудь о нашей семье. Я сказал, что мы были счастливы.

– Но потом что-то произошло, верно?

Я кивнул.

В ночь с 6 на 7 сентября 2003 года нашу дочь Джули похитили из дома. Единственное, что нам оставили, – письмо с требованием выкупа, набранное на компьютере в моем кабинете. Тридцать тысяч евро, за которыми никто так и не явился. Виновата в этом полиция, без сомнений. Полиция наделала кучу ошибок.

Наконец Лиза Келлер спросила меня о вечере накануне исчезновения Джули. Точно! Вот о чем я хотел рассказать до того, как в голову прокрался сначала «Лесной царь», а потом полиция со своими ошибками и гнусной клеветой.

Нет. Нет. Нет.

– Папа!

София. Наклоняется ко мне и сжимает мою руку – ту самую, которой я хлопаю себя по голове. Руки у нее белые и сморщенные. Сама виновата. Я ведь не просил убираться у меня в квартире. Наоборот, когда София заявилась сегодня в пять утра с пластиковым ведром и бутылочками с чистящими средствами, я послал ее к черту и снова лег спать. Но, видимо, даже черт решил с ней не связываться, и когда тремя часами позже я вышел из спальни, в квартире пахло ландышами, а София стояла у обеденного стола и гладила скатерть.

– Ты делаешь себе больно! – Она выглядит испуганной, почти как в ту ночь, когда исчезла Джули. Да, теперь помню.

– Может, сделаем перерыв? – спрашивает Лиза Келлер, вскакивая со стула напротив.

– Выключите камеру, – резко велит София.

А ведь бедняжка Лиза Келлер и без того выглядит бледной и взволнованной. Даже опрокинула кофе, который принесла ей София. Теперь на аккуратно выглаженной скатерти огромное пятно, похожее на очертания СССР. Не путать с Россией. Меня пятно не волнует – есть вещи поважнее. Интервью. Джули. А вот София злится, это видно. Кто знает, сколько она наглаживала эту скатерть… Вера всегда говорила, что я ничего не смыслю в домашних делах. Что, мол, они жутко выматывают, особенно если нет домработницы и все приходится делать самому. Она тоже была бы против, чтобы интервью проходило у меня дома. Как и София. Да и я сам, по правде говоря, против. У меня дыра, а не квартира. Совсем не то, что наш старый дом – почти триста квадратов, огромный сад прямо на берегу озера, собственный причал… В солнечные дни свет отражался от воды, и горизонт превращался в бескрайнюю синеву. Граница между небом и водой будто стиралась, и они сливались воедино. В саду росли ирисы, болотные гладиаторы и сердечник. Вера никогда не покупала цветы – всегда собирала сама и ставила в вазу на кухонный стол. Однажды София смахнула вазу на пол, и Вера горько расплакалась. Цветы были для нее священны.