Книга Письма из тишины, страница 64 – Роми Хаусманн

Я оборачиваюсь и тянусь к газете, которая лежит на столе. Буквы отсюда выглядят крошечными, текст вверх ногами – но я точно знаю, куда нужно ткнуть.

– Это был он!

Полицейский смотрит на имя, над которым застыл мой палец.

– Макс Бишоп-Петерсен, – медленно зачитывает он, потом снова смотрит на меня. – Автор статьи? Почему вы думаете, что на вас напал он?

Невольно вздрагиваю. Наверное, я надеялся, что мне не придется рассказывать историю целиком – ведь тогда придется признать, что нападение, по сути, спровоцировал я сам.

Я вспоминаю, как вчера вечером сидел с Куин, стыдясь вспышки гнева, которая захлестнула меня несколько часов назад и привела к роковой ошибке. Я решаю рассказать о том, что произошло, но умолчать о своей ошибке, поскольку последнее, что мне сейчас хочется слышать, – это что я сам виноват. Что, мол, неудивительно, что Бишоп-Петерсен пробрался ко мне во двор и ударил меня. Что это якобы «понятно», потому что я первым пошел в наступление. Но все могло закончиться не просто рассеченной головой, а трещиной в черепе. Я здесь – жертва, и я вполне мог погибнуть. Мог бы сейчас валяться мертвым у мусорных баков, пока кто-нибудь не наткнулся бы на меня через несколько дней. Не то чтобы я особенно держался за жизнь… но что стало бы с Куин? О ней бы никто не позаботился. Она бы тоже умерла.

– Как в статье и написано, я дал интервью только однажды. Газете «Берлинер рундшау». А взял его не кто иной, как Макс Бишоп-Петерсен. Он написал мне в «Фейсбуке»[2]– в то время у меня еще был аккаунт. Он казался другим – не таким, как репортеры, что в первые две недели после исчезновения Джули толпились перед нашим домом. В те времена мои контактные данные, включая адрес, можно было спокойно найти в справочнике. И вот репортеры стояли – с камерами и микрофонами – и орали через забор: «Где Джули? Что вы с ней сделали?» Это был настоящий ад. Я считал, что лучше молчать, – боялся, что они исказят мои слова и все станет еще хуже.

Они видели, как Тео Новак – отец Джули – объявился перед нашим домом и зарядил мне в лицо, когда я возвращался из магазина. Видимо, думал, что сможет выбить из меня признание. И никто из журналистов даже не попытался вмешаться. Никто! Все только глазели и снимали. Более того – подзуживали его! Я кое-как вырвался и убежал в дом. Он пытался вломиться следом – посмотреть, не прячу ли я Джули. К счастью, я успел запереть дверь. Потом, конечно, сразу позвонил в полицию. Они приехали и прекратили этот цирк. Все-таки тогдашний руководитель следственный группы, Конрад Бергман, уже заявил, что меня больше не считают подозреваемым. А если я не подозреваемый, то невиновен. По закону, по крайней мере. И никто не имел права вламываться ко мне домой или избивать меня. Я подал заявление на Новака, и репортеры тоже в итоге отвязались – но статьи продолжали выходить. Писали, что хотели. Например, что я контролировал Джули во время наших отношений, был жутко ревнивым, что после расставания якобы ее преследовал – сплошная ложь.

И вот примерно через год после ее исчезновения я получил сообщение от этого Бишоп-Петерсена. Он делал вид, что сочувствует мне. Писал, что не может себе представить, каково это – быть невиновным, которого все подозревают. И я, как дурак, повелся. Подумал: «Вот он – человек, который хочет услышать мою версию». Он даже пообещал вычеркнуть из списка вопросов все, о чем я не захочу говорить. Встретились мы в кафе. Я согласился еще и потому, что хотел, чтобы мама – она уже тяжело болела – прочитала эту статью. Чтобы увидела, что ее сын ни в чем не виноват. Что я хороший человек, которому просто не повезло…