Книга Архонт северных врат, страница 37 – Макс Гаврилов

– Да, это верно. Здесь, – Хейт кивнул на вскрытый ящик, – часть коллекции моего деда, я забрал своё. Но тут много других интересных полотен. Позволю себе посоветовать, вон там, – он кивнул в дальний угол, – Вермеер, Ван Гог. Это из самых прибыльных.

Лицо Хейта скривила снисходительная ухмылка. Этот совсем еще молодой человек, видимо, недавно стал Архонтом. Его еще интересует антиквариат. Не тайны, занесенные песком времени, не ответы на многие удивительные вопросы, не возможность увидеть собственными глазами любой период человеческой эволюции… Банальные денежные знаки…

– Какой у тебя теперь план? – Олег расстегнул крючок ворота.

– А какой может быть план? До утра я останусь здесь, а с рассветом окажусь дома.

– Но я видел, как ты показал караулу документы и тебя впустили в замок. Почему бы не выйти так же, как и вошел?

– С картиной под мышкой? Или в багажнике? Зачем так рисковать? Кстати, на тебе мундир оберлейтенанта, а представляешься капитаном, – он негромко рассмеялся, – к тому же петлицы саперных частей. Сам понимаешь, с такими знаками различия ты выглядишь тут странно.

– Плевать. Не могу на себя смотреть в этом дерьме.

– Чума…

– Что?

– Я говорю чума. Ты был в довоенном Берлине?

– Нет.

– Я обожаю Ремарка. Берлин до всей этой вакханалии был прекрасен. Чистые улочки, румяненькие буржуа в пивных, аромат крепкого кофе и цветущих лип. Конец двадцатых годов – моё любимое время. Расцвет Веймарской республики, время надежд, благополучия и долгожданной сытости. – Хейт рассказывал, уперев затылок в стену и мечтательно улыбаясь. – Но немцы – невезучая нация. В двадцать девятом обвалился фондовый рынок в Америке, и Германия вновь скатилась в инфляцию, нищету и безнадежную, полную стресса жизнь. В начале тридцатых уже начались эти бесконечные митинги в баварских пивных, на улицах стали появляться группы крепких парней в коричневых рубашках. На сцену вышли Рем, Геббельс, Геринг, Гесс и, конечно же, этот… Несостоявшийся австрийский художник. – Хейт вздохнул. – Надо признать, его выступления тогда слушал весь Мюнхен, и слушать было чего, уверяю тебя! Он говорил о самых простых для каждого немца вещах, о необходимости заставить мир уважать великую нацию, о предательстве либералов и евреев, о восстановлении мощии славы германской армии… Всё старо, как сам мир. Народ, утомленный безработицей и нищетой, воодушевлялся этими речами, и никто не заметил, как нацисты всего через несколько лет стали второй партией в немецком парламенте.

– Зачем ты мне это рассказываешь? – Олег и без этого Хейта знал, как Гитлер пришел к власти. – Город, в котором я родился и вырос, пережил блокаду! От голода умерли сотни тысяч людей. Ты рассказываешь так, будто я должен пожалеть страну, развязавшую эту войну?

– А я и сам не знаю, зачем, – вздохнул Хейт. – «Страну, развязавшую войну». Именно из-за этой формулировки немцы долго отказывались от подписания мирного договора после первой мировой. Ущемлена была национальная гордость.

– Историю пишут победители.

– Несомненно. Как несомненно и то, что побежденного врага нужно либо убить, либо позволить ему сохранить лицо. В случае с Германией, победители не сделали ни того, ни другого.

– Мне их не жаль.

– Потом начались факельные шествия, сожжение книг и, разумеется, еврейские погромы. Мирный, цветущий город превратился в концлагерь, завешенный красными штандартами со свастикой, военными патрулями, голосом Геббельса, звучавшим отовсюду, и вездесущим гестапо.