Книга Архонт северных врат, страница 87 – Макс Гаврилов

– Простите! Простите, сеньор Буанаротти! – Джулио вскочил, выронив резец, но тут же упал перед стариком на колени.

– Я не для того мотаюсь в каменоломни Каррары и провожу там целые месяцы, чтобы ты набивал руку на белом мраморе! – Злость старика была явно напускной, он еще раз оглядел фигуру Фавна, освобожденную от слоя камня, и теперь, казалось, просящуюся из толщи наружу. Мелкие детали были еще не обработаны, но ему уже виделось изящество и легкость статуи, живая естественность позы и грамотно собранная композиция. – Встань, Джулио, терпеть не могу эти бестолковые страсти! Завтра жду от тебя эскиз. Прежде, чем я его увижу, работать с камнем запрещаю!

– Я понял, учитель! Простите еще раз… – лепетал юноша.

– Уже почти полночь, иди спать, – улыбнулся Микеланджело. – И не забудь погасить свет и запереть двери!

Последние слова он прокричал уже с лестницы, поднимаясь в дом. Упрямый мальчишка! И ведь как похож на него самого в молодости! Он ведь и сам не любил эскизы, настоящей его страстью всю жизнь оставался мрамор! Старик медленно завязал бордовый плащ, подбитый мехом, нахлобучил на голову теплый берет со страусиным пером, и уже собрался выйти за дверь, как услышал голос Умберто, слуги:

– Господин, вам вечером пришло письмо из Флоренции, вы были в мастерской, я не стал вас беспокоить…

– Чёрт! – Микеланджело остановился на пороге. – Что там?

Умберто был не просто слугой, Буанаротти давно возложил на него обязанности личного секретаря, потому как терпеть не мог что либо, отвлекающее егоот работы. Уже несколько месяцев он трудился над эскизами восьми статуй, заказанных папой Павлом третьим, семь из которых были окончены, оставался лишь восьмой – Юдифь. Композиция родилась в голове мастера давно, он задумал воплотить в мраморе женщину, раздираемую страстями, смешать богобоязненность с решимостью, красоту со скромной застенчивостью, жертвенность с яростью. Последние недели прошли в поисках нужного типажа, он пересмотрел десятки римских натурщиц, но ни одна не подходила.

– Ваш брат, мессир. Он опять просит ссудить ему немного денег, – Умберто протянул хозяину письмо, но тот лишь отмахнулся.

– Сколько ему нужно?

– Он просит сто флоринов.

– Чёртов глупец, откуда у меня флорины? Отправь ему двести скудо[44], надеюсь, ему хватить залатать прорехи в своём кошельке.

– Хорошо, мессир!

Старик закрыл за собой дверь и спустился вниз, затем прошел мимо запертой на ночь мастерской, пересек арочный свод и вышел на Виа деи Форнари. Улица была пустынна в этот полночный час, по правую руку от Буанаротти возвышался Капитолийский холм, освещенный яркой луной и факелами городской стражи. Он знал здесь всё наизусть. Одиннадцать лет назад он приехал в Вечный город, чтобы остаться в нем навсегда. Микеланджело всегда был неравнодушен к римской архитектуре. Его вдохновляли масштабы древних, разрушенных временем языческих храмов, молчаливые арочные стены Коллизея, колонны и капители Римского форума. Он подолгу бродил здесь, среди безмолвных останков ушедшего древнего мира, напитываясь идеями его мастеров. Но этой ночью он шел не на Форум. Два дня назад закончилась его личная, выстраданная и опустошившая его драма. В церкви Сан Пьетро-ин-Винколи была выставлена часть его незаконченного проекта – гробницы папы Юлия второго. Сорок лет его жизни были потрачены на работы, которые оказалось невозможно закончить. Теперь, наконец, его «Моисей» переехал из мастерской в церковь, и старик с некоторым облегчением увидел, какой восторг вызвал его труд. Днем в церкви было не протолкнуться, появлялось ощущение, что весь Рим пришел посмотреть на работу величайшего мастера. В семьдесят лет быстро устаешь от людей, а Буанаротти не был человеколюбивым и в молодости, поэтому радости от всеобщего восторга он не ощущал. Он ощущал тоску. Старый мастер тосковал по…. Статуе… «Моисей»так долго стоял в его мастерской, что Микеланджело успел привязаться к его застывшему взгляду, позе, полной внутренней силы и убежденности. Мастер часто разговаривал с ним. В часы, полные сомнений и терзающих душу поисков.