Книга Последняя граница, страница 100 – Алистер Маклин

– Понятно, да-да, понятно. – Полковник Хидаш успел прийти в себя, но в его голосе все же отразилось волнение. – Неудивительно, что вы так долго бросали нам вызов! Неудивительно, что мы так и не смогли уничтожить вашу организацию. Если бы я знал, если б я только знал! Для меня большая честь, что вы были моим противником.

– Полковник Хидаш! – умоляющим голосом произнес комендант. – Кто этот человек?

– Это человек, который, увы, не предстанет перед судом в Будапеште. В Киеве – да, возможно, в Москве, но не в Будапеште. Комендант, позвольте представить вам. Генерал-майор Алексей Иллюрин, второй после генерала Власова командующий Украинской национальной армией.

– Иллюрин! – Комендант уставился на него. – Иллюрин! Здесь, в моем кабинете? Не может быть!

– Да, знаю, что не может быть, но на свете есть только один человек с такими руками! Он еще не заговорил? Нет? Заговорит – мы должны получить полное признание прежде, чем он отправится в Россию. – Хидаш взглянул на часы. – Столько всего нужно сделать, мой комендант, и так мало времени. Мой автомобиль, и немедленно. Хорошо охраняйте моего друга до моего возвращения. Я вернусь через два часа, максимум через три. Иллюрин? Клянусь всеми богами, Иллюрин!

Когда Янчи и Рейнольдс снова оказались в каменной душегубке, им почти нечего было сказать друг другу. Даже обычный оптимизм Янчи, похоже, перестал ему помогать, но лицо его оставалось таким же невозмутимым, как всегда. Но Рейнольдс знал, что все кончено – для Янчи даже в большей степени, чем для него самого, – и что последняя карта разыграна. Он подумал, что в человеке, который тихо сидит напротив, великане, низвергнутом в прах, но спокойном, неподвластном страху, есть что-то трагическое, не поддающееся описанию.

И, глядя на него, Рейнольдс был почти рад, что сам тоже умрет, и не мог не сознавать горькой иронии своего мужества, потому что эту мысль породила не смелость, а трусость: когда Янчи погибнет – и погибнет благодаря ему, Рейнольдсу, он не сможет снова посмотреть в глаза его дочери. Еще хуже было от мысли о том, что неизбежно должно произойти с ней, когда Графа, Янчи и его самого не станет, но не успела эта мысль прийти ему в голову, как он решительно, безжалостно отогнал ее: настал момент, когда нужно изгнать из сознания любую слабость, а вспоминать о Юлином смехе и грустном выражении подвижного, нежного лица, которое слишком легко возникало в его воображении, – иначе неминуемо охватит отчаяние…

Пар с шипением вырывался из труб, воздух становился все более влажным, температура неуклонно ползла вверх: 120, 130, 140 градусов[10], их тела обливались потом, глаза от него слепли, а в легкие словно врывался огонь. Дважды, трижды Рейнольдс терял сознание и, если бы не удерживающий тело ремень, упал бы и утонул в воде, пусть глубина и составляла всего несколько дюймов.

Когда он в очередной раз выходил из бессознательного состояния, по застежкам ремней стали шарить руки надзирателей, и, прежде чем он успел сообразить, что происходит, его и Янчи в третий раз за это утро вывели из камеры во двор, на морозный воздух. Голова у Рейнольдса шла кругом, его шатало. Он видел, что Янчи, как и его, поддерживают руки надзирателей. Вдруг сквозь туман в голове что-то вспомнилось, и он посмотрел на часы. Было ровно два часа. Он поймал на себе взгляд Янчи, и тот мрачно кивнул, принимая неизбежное. Два часа, комендант ждет их, он будет так же пунктуален и аккуратен, как и во всем остальном, что делает. Два часа, комендант ждет их, как и шприцы, и кофе, мескалин и актедрон ждут их, чтобы ввергнуть в полное безумие.