Книга Последняя граница, страница 29 – Алистер Маклин

– Против танков?

– Поражение электрическим током. – Янчи кивнул. – Он прикончил экипажи трех танков. Мне рассказывали, что еще больше он уничтожил в Чепеле[2]. Он убивал пехотинца, брал его огнемет, выстреливал в смотровую щель и бросал бутылку с коктейлем Молотова – обыкновенным бензином с кусочками запихнутой через горлышко горючей ваты – в люк, когда его открывали, чтобы впустить воздух. Затем он закрывал люк, а когда Шандор закрывает люк и садится на него, то люк уже не открыть.

– Могу себе представить, – сухо сказал Рейнольдс. Он почти бессознательно потер все еще болевшие руки, и тут ему в голову пришла неожиданная мысль. – Вы сказали, что Шандор участвовал. А вы?

– Я не участвовал. – Янчи развел в стороны ладонями вверх изуродованные, испещренные шрамами руки, и Рейнольдс увидел, что отметины от распятия сквозные. – Совсем не участвовал. Я пытался любым способом остановить это.

Рейнольдс молча смотрел на него, пытаясь прочесть выражение этих выцветших серых глаз, опутанных паутиной морщин. Наконец он сказал:

– Боюсь, я вам не верю.

– Боюсь, вам придется поверить.

В комнате воцарилась тишина, долгая, холодная тишина: Рейнольдс слышал, как где-то далеко, на кухне, звякает посуда – девушка готовит еду. Наконец он посмотрел Янчи в лицо.

– Вы позволили другим сражаться за вас? – Он даже не попытался скрыть своего разочарования и почти враждебности, прозвучавших в его голосе. – Но почему? Почему вы не помогали, не делали хоть что-нибудь?

– Почему? Я скажу вам почему. – Янчи слабо улыбнулся и, подняв руку, коснулся своих седых волос. – Я не так стар, мой мальчик, как вы можете подумать, глядя на снег на моей голове, но я все же слишком стар для того, чтобы совершать бесполезные, самоубийственные поступки, делать благородные, но тщетные жесты. Я оставляю их детям этого мира, отчаянным и безрассудным, – романтикам, не задумывающимся о цене; я оставляю это их праведному негодованию, которое не видит дальше своего справедливого дела, их величественному гневу, ослепленному своим сияющим величием. Я оставляю это поэтам и мечтателям, тем, кто оглядывается назад, на славную доблесть и несокрушимое рыцарство ушедшего мира, тем, чьи мечты уносят их вперед, в золотой век, который наступит послезавтра. Но мой взгляд простирается только в день сегодняшний. – Он пожал плечами. – Атака легкой бригады[3]– отец моего отца сражался там, – помните «Атаку легкой бригады» и знаменитый комментарий к ней? «Это великолепно, но это не война…»[4]Так было и с нашей октябрьской революцией.

– Красивые слова, – холодно произнес Рейнольдс. – Всего лишь красивые слова. Они, конечно, очень утешили бы венгерского паренька, заколотого русским штыком.

– А еще я слишком стар, чтобы обижаться, – грустно сказал Янчи. – Еще я слишком стар, чтобы верить в насилие, разве что когда это последнее средство, последний отчаянный порыв, когда всякая надежда потеряна, да и тогда оно обречено на провал. И еще, мистер Рейнольдс: помимо того, что насилие, убийство бесполезны, какое право я имею отнимать у кого-то жизнь? Все мы – дети нашего Отца, и я не могу не верить, что братоубийство противно Богу.

– Вы говорите как пацифист, – резко ответил Рейнольдс. – Как пацифист, пока он не лег на землю и не позволил чьему-то сапогу втоптать его в грязь – самого, его жену и детей.