Книга Последняя граница, страница 50 – Алистер Маклин

Ванная комната – а это оказалась действительно она – во всех деталях была похожа на ту, из которой он только что вышел, только двери были расположены по-другому. Когда он вошел во вторую дверь, то увидел, что сдвоенный шкаф находится справа от него. Он открыл его половинки – одна была отведена под полки, а другая, с зеркалом на дверце во всю высоту, была пуста – и снова закрыл их. Вполне можно спрятаться, но он надеялся, что ему не придется воспользоваться этим укрытием.

Он подошел к двери, ведущей в спальню, и заглянул в замочную скважину. В комнате было темно. Он коснулся ручки, дверь подалась, и он шагнул внутрь, быстро обводя комнату тонким, как карандаш, лучом фонарика. Никого нет. Он подошел к окну, убедился, что жалюзи и портьеры не оставляют ни малейшего просвета, прошел к двери, включил свет и повесил шляпу на ручку, чтобы закрыть замочную скважину.

Делать обыск Рейнольдс умел. Всего за минуту он успел тщательно осмотреть стены, картины и потолки и убедиться, что в номере нет глазков для подсматривания, и меньше чем за двадцать секунд нашел неизбежный микрофон, спрятанный за вентиляционной решеткой над окном. Он перешел к осмотру ванной – это заняло несколько секунд. Ванна была встроенная, там ничего не могло быть интересного. За раковиной и унитазом тоже ничего не было, а за занавесками душа он обнаружил только латунный поручень и старомодную душевую лейку, прикрепленную к потолку.

Он задергивал занавески, когда услышал, как кто-то идет по коридору и уже приблизился к двери ванной. Звук шагов заглушался толстым ковром. Он выбежал в спальню и выключил свет. К номеру приближались двое, он слышал, как они разговаривают, и мог только надеяться, что щелчок выключателя не был слышен за их голосами. Он подхватил шляпу, быстро вернулся в ванную, закрыл на три четверти дверь и уже смотрел в щель между косяком и дверью, когда в замке повернулся ключ и в комнату вошел Дженнингс. За ним, чуть ли не наступая ему на пятки, проследовал высокий грузный человек в коричневом костюме. Нельзя было понять, сотрудник ли это, приставленный к профессору департаментом госбезопасности, или просто коллега Дженнингса. Очевидно было одно: он нес бутылку и два бокала и явно намеревался посидеть с профессором в номере.

Рейнольдс машинально вытащил пистолет. Вздумай спутник Дженнингса осмотреть ванную, он, Рейнольдс, не успеет спрятаться в шкафу. Если же его обнаружат, то у него не останется выбора, а если он отправит в нокаут или убьет дэгэбэшника – на всякий случай он должен был предположить, что это дэгэбэшник, – то корабли будут сожжены. Другой возможности связаться с Дженнингсом тогда уже не будет, старому профессору придется отправиться с ним в путь тем же вечером, захочет он того или нет, а шансы улизнуть из «Трех корон» незамеченным да еще с пленником, идущим против своей воли под дулом пистолета, и пройти хоть какое-то расстояние сквозь враждебную темноту Будапешта Рейнольдс оценивал как почти нулевые.

Но человек, пришедший с Дженнингсом, похоже, не собирался заходить в ванную, и вскоре стало ясно, что он не из ДГБ. Похоже, Дженнингс был с ним вполне на дружеской ноге, называл его Иосифом и обсуждал с ним по-английски какие-то узкоспециализированные вопросы, о которых Рейнольдс не имел даже отдаленного представления. Без сомнения, это его коллега. Рейнольдс сначала удивился тому, что русские позволили двум ученым, один из которых иностранец, так свободно беседовать, но потом вспомнил о микрофоне, и его удивление прошло. Говорил по большей части человек в коричневом костюме, и в первую минуту это показалось Рейнольдсу странным, ведь Гарольд Дженнингс был известен как человек разговорчивый до болтливости и прямой до неосмотрительности. Но, заглянув за косяк двери, Рейнольдс увидел, что профессор сильно изменился по сравнению с тем Дженнингсом, чью внешность он запомнил по сотне фотографий. За два года вдали от родины он как будто постарел больше чем на десяток лет. Дженнингс, казалось, стал меньше, как-то очень усох, и на месте некогда роскошной гривы белых волос теперь на лысеющей голове осталось лишь несколько разрозненных прядей; на болезненно бледном лице, изборожденном глубокими морщинами, только глаза – темные, впалые лужицы – не утратили своего огня и властности. Рейнольдс улыбнулся в темноте сам себе. Что бы там русские ни сделали со стариком, они не сломили его дух: это было просто невозможно.