Книга Последняя граница, страница 8 – Алистер Маклин

– Упорство само по себе достойно восхищения, но мудрец знает, когда следует остановиться. – Маленький толстяк явно получал удовольствие. – Единственной моей ошибкой было допустить, что можно поверить хоть одному вашему слову. – Он взглянул на часы. – Дороги занесены снегом, и, прежде чем вам обеспечат, хм, проезд, пройдет часа полтора, а то и два. Мы можем с большой пользой провести это время. Будьте так любезны, предоставьте сведения о себе. Начнем с имени – на этот раз, если не возражаете, настоящего.

– Я вам его уже назвал. Вы видели мои документы. – Не дождавшись приглашения, Рейнольдс сел и незаметно проверил наручники: крепкие, плотно прилегают к запястью, бесполезно пытаться их снять. Даже в этом положении, с лишенными свободы руками, он мог бы разделаться с маленьким человечком – нож на пружине остается у него под шляпой, – но за спиной стоят трое вооруженных полицейских, так что нечего и думать об этом. – Эти сведения верные, документы подлинные. Я могу сделать вам одолжение и солгать.

– Никто не просит вас говорить неправду, требуется просто, скажем так, освежить память. Увы, ее, вероятно, придется подстегнуть. – Он отодвинулся от стола, тяжело поднялся на ноги (стоя он оказался еще ниже и толще, чем в положении сидя) и обошел стол. – Извольте назвать ваше имя.

– Я же сказал вам… – Рейнольдс осекся и крякнул от боли, получив два удара по лицу унизанной кольцами рукой, слева и справа.

Он помотал головой, чтобы прийти в себя, поднял скованные руки и тыльной стороной ладони вытер кровь, выступившую в уголке рта. Лицо его оставалось невозмутимым.

– Мы ведь задним умом крепки, – расплылся в улыбке коротышка. – Кажется, в вас уже начинает проклевываться мудрость. Ну же, давайте не будем больше строить из себя дурачка.

Рейнольдс адресовал ему непечатное слово. Лицо с тяжелым подбородком налилось кровью, словно от нажатия выключателя; офицер шагнул вперед, свирепо замахнувшись рукой в кольцах, и тут же рухнул спиной на стол, тяжело дыша и корчась от мучительной боли, вызванной косым ударом ноги Рейнольдса, взметнувшейся вверх. Несколько секунд полицейский оставался там, куда завалился, он стонал, судорожно ловя ртом воздух, полулежа-полустоя на коленях на столе, а его подчиненные так и застыли на месте от неожиданности, потрясенные невероятностью произошедшего. В это мгновение дверь с грохотом распахнулась, и в комнату ворвался ледяной ветер.

Рейнольдс резко повернулся на стуле. Человек, распахнувший дверь, замер в проеме, его пронзительно холодные голубые глаза – с неестественно бледным отливом – впитывали каждую деталь происходящего. Худой, широкоплечий мужчина был такой высокий, что непокрытые густые каштановые волосы почти касались притолоки дверного проема. Одет он был в подпоясанную ремнем шинель с погонами и высоким воротником – мутно отливая зеленым под налипшим на нее снегом, она прятала под длинными полами верх высоких сверкающих сапог. Физиономия соответствовала внешнему виду: кустистые брови, раздувающиеся ноздри, подстриженные усы, тонко очерченный рот – все это придавало красивому суровому лицу выражение какой-то необъяснимой холодной властности, присущей человеку, давно привыкшему к немедленному и беспрекословному повиновению.

Чтобы закончить осмотр, ему хватило пары секунд. Такому человеку, подумал Рейнольдс, пары секунд достаточно: никаких изумленных взглядов, никаких «Что здесь происходит?» или «Что, черт возьми, все это значит?». Он шагнул в комнату, вынул большой палец из-под кожаного ремня, которым слева на поясе рукояткой вперед был пристегнут револьвер, наклонился, подхватил полицейского офицера и поставил на ноги, не обращая внимания на его белое лицо и громкие страдальческие стоны и вздохи.