Книга Убийство перед вечерней, страница 91 – Ричард Коулз

– Почему?

– Наверное, боялись потерять свой статус. Не забывай, твой прапрапрадед родился в бедной деревенской семье, его отец был ткачом-шелковщиком. Он разбогател и выбился в люди благодаря собственным усилиям. И как большинство подобных ему, он постоянно чувствовал, что в любой момент может все потерять. Ваша бабушка всю свою жизнь боялась работного дома, даже когда их все позакрывали, потому что в детстве, когда умер ее отец, она избежала нищеты только благодаря своему деду.

– Но у дедушки с бабушкой денег куры не клевали, – сказал Тео.

– Да, но от страха нищеты ее это не избавило. Где-то в глубине души ваша бабушка навсегда осталась маленькой девочкой, отец у которой умер, а мать сидела посреди комнаты, не зная, как прокормить, одеть и обучить тринадцать детей: своих-то денег у нее не было. Такое не забывается, это на всю жизнь. Это повлияло и на твоего отца – да, думаю, и на вас тоже.

– Как именно?

– Ты, Тео, ищешь риска и ведешь опасную жизнь актера. А ты, Дэниел, от риска бежишь, ты всего этого боишься. Боишься превратностей судьбы. Крушения привычного мира. Поэтому ты и стал священником и поэтому так любишь всякую канцелярию.

Тео, уже успевшему в отсутствие брата побродить по его кабинету, подглядывая и вынюхивая, вспомнилась подаренная Дэниелу кем-то банка кнопок с надписью, стоявшая на столе слева ближе к стене, между большими скрепками и наклейками для тетрадей с пружинками (чтобы область вокруг дырок не истрепывалась и не рвалась).

– «И да будет порядок в нашей жизни свидетельством красоты мира Твоего», – пропела Одри (мимо нот).

После того как собаки сделали свои вечерние дела, Дэниел пошел в церковь совершить молитву. Собаки отправились следом и, не задерживаясь в ризнице, пустились обследовать неф в поисках ольфакторных впечатлений. В нефе было темно, но не совсем: в предалтарной части горели четыре свечи, стоящие на подставках вокруг гроба. Вдруг пламя заколебалось от легкого сквозняка, и Дэниел почти сразу отвлекся от службы. И тут он заметил, что собаки молчат. На мгновение внутри у него все сжалось – он вспомнил, из-за чего они молчали в церкви в прошлый раз, – затем он обернулся. В темноте, куда не доходил свет горящих вокруг гроба свечей, он увидел силуэт женщины на последней скамье. Он сразу узнал ее по позе и по тому месту, где она сидела: ведь она сидела там на каждой службе, обычно вместе с сестрой, но в этот раз одна. Это была Дора Шерман. Когда он обернулся, она посмотрела на него, а потом снова опустила взгляд и погрузилась в молитву. Дэниел тоже продолжил читать молитвы, а в самом конце вслух прочел Nunc dimittis; и слова, и каденции были собакам прекрасно знакомы – они вернулись в предалтарную часть церкви и уселись рядом с хозяином, чувствуя, что он скоро закончит.

– Да благословит нас Господь, да защитит нас от зла и да дарует нам жизнь вечную, – произнес он вслух.

– Аминь, – ответила Дора. Она принялась нащупывать шляпу, пальто и сумку. Дэниел подошел к ней.

– Кэт сегодня не пришла?

– Она не захотела, ректор. Но я могу помолиться и за двоих. Я дала вашим собакам печенье, надеюсь, вы не против?

– А я-то думал, почему они притихли. Вы с Энтони были близки?

Дору, казалось, удивил этот вопрос.

– Близки? Нет, что вы. Но мы же чемптонцы. В прежние времена, когда умирал кто-то из членов семьи, мы совершали бдение в старой капелле. Всю ночь. Начинали и завершали бдение дворецкий и экономка. Мы, кто попроще, бдели посреди ночи. В полночь горничных сменяли лакеи. Так завязался не один роман. Любовь при свечах и покойник рядом.