Онлайн книга «Жирандоль»
|
– И отчего же мы такие недоверчивые к медицине? – В голосе петушилась ехидца, край глаза проверял, в какую мину сложится его прекрасный рот. – Она… мы из местечка… под Могилевом. У них… у нас все по старинке: ребе приходит на роды со своей командой. А в науку веры в тех… в наших краях до сих пор нет… Зять мой служит в Кронштадте, вот приехала повидаться, гостит у нас… у меня. – У кого у вас? – вопрос требовал немедленного прояснения, потому что коленки предосудительно ослабели, а глаза никак не могли отлипнуть от его античного лица. – Я здесь с ребятами заводскими живу, в этой комнате. Мы работаем и учимся… в Политехе. А… а вы? – Ну мы-то с девочками из цирка, разве не видно? – Инесса прыснула, еще две подружки залились смехом в комнате. – Хороший у вас цирк, – похвалил Лев и тоже засмеялся. – А где эта егоза, что привела вас? – Агнеска! Агнеска! Ты куда подевалась? – спохватилась сестра, но рыжие кудряшки вовсю радовались длинному коридору, по которому можно рассекать на самодельном самокате и рубиться мечами, как в старинном замке. Потом приехала бригада неотложки: хроменькая соседка наконец-то добрела до больницы. Лев накрыл чай, пришла Митькина мать и задала всем по первое число, Инесса и Берта долго спорили: первая требовала ехать в больницу, а вторая наотрез отказывалась. Медицинская наука все-таки победила, во многом благодаря описаниям страшных младенческих сепсисов и прочих хворей, что могли напасть в антисанитарном помещении. Мать с новорожденной увезли, зато подтянулись соседи, порадовались, кто-то побежал за бутылкой. В общем, день выдался длинным, можно сказать, бесконечным. Поздно ночью Инесса сидела в больнице рядом со Львом. Они незаметно перешли на ты: – Какую работу ты выбрала, смелая… – Когда моя мама ушла… в родах, я как будто сама умерла. Агнесса маму не помнит. И отца… Его не стало еще раньше. Это такое горе, это словами не описать. Тогда я решила, что больше ни одна мать не оставит своих детей. Никогда! Никто не умрет у меня на столе! – Ее глаза заблестели. – Страшно, наверное? – Лев осторожно взял тоненькое запястье. – Страшно? Нет, ни капельки. Страшно, когда нечем помочь. А я могу. – Она осторожно опустила руку на кушетку, чтобы ее кисть оказалась под его ладонью. На столике в углу играла тихая музыка настольной лампы, в воздухе витал аромат весны и что-то еще. Через две недели Берта выписалась, еще через два месяца уехала назад в местечко под Могилевом. Малышка Сарочка окрепла, щечки налились сливочным румянцем, черные кудряшки на голове шелковились и спускались на выпуклый лобик, как у младенцев кисти флорентийских мастеров. Лев с Инессой проводили молодую мать на вокзал и пошли бродить по набережным, считая чаек и болтая о всякой коммунистической чепухе, потому что по-настоящему говорить о любви они не умели, а тратить великое чудо на невнятное бренчание затертых фраз не хотелось. – Я теперь буду учиться на дневном отделении, – закончил Лев длинный монолог и спросил без перехода: – Ты ведь выйдешь за меня когда-нибудь? – А… я… да… возможно, или… – Она не успела как следует удивиться или обрадоваться. – А разве… а никто не будет возражать, что я русская? – А никто не будет возражать, что я еврей? – Некому возражать, одна Агнеска, а она тебя любит. – Инесса грустно рассмеялась. |