Книга Жирандоль, страница 117 – Йана Бориз

– На какую красоту? – не поняла Инесса.

– Ну на герб. – Комендантша понизила голос и энергично завращала глазными яблоками. – Ты шить-то небось умеешь?

– Конечно, умею, я ж акушер. Чем мы, по-вашему, занимаемся? Только и шьем дамам их прелести. – Она поблагодарила за щедрость и потащила к себе занавеску.

Агнеска продолжала жить с ними, убегала в школу по утрам, завела во дворе кур и даже несколько раз влюбилась на всю жизнь.

Через два года, в 1930-м, в молодой первичной ячейке общества отмечали новенькие дипломы, Льва отправили по распределению в Мелитополь на завод станкостроения, а жена поехала прицепом помогать труженицам Запорожья производить на свет качественное потомство строителей коммунизма. Честно говоря, она не планировала долго участвовать в родах в качестве акушера, в скором времени ей предстояло оказаться с другой стороны сцены. Трехмесячная беременность почти не давала о себе знать, что свидетельствовало, по ее сугубо профессиональному мнению, о здоровом развитии плода.

Лев залез в заводские дела с головой, начал быстро завоевывать авторитет и расти по карьерной лестнице. Через полгода родилась малышка Броня, Бронислава, такая же чернявая, крепенькая, как отец. Инесса после родов пополнела, расцвела. Острые скулы округлились мягкими овалами, подбородок спрятался, не так назойливо выступал вперед, румянец подчеркивал теплые карие глаза – единственное, что досталось ей от матери.

– Ты ведь тоже еврейка? – интересовались соседки. – Совсем не похожа.

– Да, еврейка. Мы всякие бываем. – Она миролюбиво кивала и шла дальше с гордо выпрямленной балетной спиной.

– А похожа на графиню, – доносилось сзади, но Инесса не обращала внимания. Каждая счастливая женщина похожа на царевну, королевну, а не только на графиню.

Агнесса переросла непоседливость, помогала по хозяйству, нянчилась с Бронюшкой и собиралась стать скрипачкой. Через положенные полгода молодая мать вышла на работу, ребенка отправили в ясли. Через пять лет Лев стал ведущим инженером, а Инесса возглавила родильное отделение местной больницы. Агнесса уехала в Ленинград проваливать экзамены в музучилище и, к удивлению, поступила.

Толстенькая тесьма, сплетенная из благополучных годков, начала виться, скрепленная тугим узлом любви. И впереди мнился еще длинный-предлинный хвост счастливых зим и весен, с орнаментом из пикников, покупки пианино, нового дивана и поездок в Одессу на море. Инесса забеременела и в положенный срок родила кудрявого мальчика, похожего на лукавого купидона. Сына назвали оперным именем Герман.

В хлопотах двойного материнства, с уроками, пеленками, курами во дворе и огурцами на грядке, Инесса не замечала, что в стране что-то накренилось в неположенную сторону, что стали исчезать с улиц знакомые лица, а те, что встречались, хмурились. Из-за нехватки времени она почти не читала газет, а муж дома о плохом не говорил, все оставлял на работе. Когда главврача больницы внезапно сменили, она решила, что пропустила какое-то преступление, заволновалась, как бы ее тоже не обвинили в слепоте, в немом пособничестве. Ведь рядом шагала, как могла не заметить? Когда соседа ночью увезли в черной машине, она испугалась, но поверила. Глаза открылись только в 1939-м. Мелитополь – маленький городок, в нем трудно спрятаться недоброжелателю советской власти. Если бы всамделишно хотели навредить, то не сумели бы так простодушно притворяться. Это не Санкт-Петербург, здесь каждый на виду. Инесса и сама не поняла, как стала называть родной город старым, забытым именем. Не вслух, конечно, только проговаривая сложные мысли про себя. Вслух она предпочитала вообще молчать. И Лев. Теперь дома щебетали только дети, родители беседовали взглядами.