Книга Жирандоль, страница 141 – Йана Бориз

Ее сестра Лия, шестью годами младше Берты и тремя – Льва, неудачно вышла замуж за вдовца (опять же по сговору матери с раввином), прожила с ним десять скучных лет, которые не принесли ни счастья, ни детей, ни причитавшегося юным женам стариков богатства, ни даже постельных яств, потому что вдовец оказался замкнуто-набожным и почитал исполнение супружеского долга за тяжкую повинность. В конце концов она похоронила его с почестями, поскорбела под пристальными взглядами сплетниц и начала жить полным сердцем, заманив в омут своих бездонных глаз веселого белобрысого усача Юрася из числа присланных в колхоз трактористов. Берта за нее радовалась и опасалась: разве можно вдове смотреть такими глазами, так загадочно улыбаться, да еще и гою? Не еврею? Кто не ходил в кипе по субботам и ни разу не держал в руках Торы? Но Лия, казалось, впервые вдохнула воздуха весны и не желала оглядываться на замороженный темный дом старого Баруха, на командовавшую в нем бородавчатую тетку – старшую сестру усопшего мужа, на красноречиво-осуждающие взгляды косной еврейской улочки затерявшегося в лесах местечка.

Сама Берта не могла похвастать счастливой семейной жизнью. Ее Наум после Гражданской остался на флоте, выслужился там до маленького балабуста[93], приехал домой с выпяченной грудью и большим запасом новых непонятных слов. В Климовичах он снова пошел по партийной стезе, стал обильно орошать пропагандой густоволосые, но незрелые еврейские головы. На заросшей мальвой улице то у одного плетня, то у другого журчал его мягкий баритон, обращая неуступчивых идише кецл[94]на служение коммунистическим идолам. Свой же личный огород он совсем забросил, дома появлялся редко и все время молчал. Берта подозревала, что у мужа давно закрутился роман с бойкой кудрявой Раисой или со вдовой рыжухой Александрой, но ходить за мужем с подзорной трубой никакого желания не находилось; пусть водится с кем хочет, лишь бы их с Сарой не агитировал за пятилетку.

Весной 1941-го, когда счастливая Лия закрутила некошерный роман, утомленная косыми взглядами Берта надумала разводиться. Ей тоже вдруг захотелось женского счастья, чтобы краснеть, вспоминая безумные ночи, а не поджимать губы, просыпаясь на заре в одинокой постели и слушая, как благоверный ворочался в соседнем, бывшем матушкином закутке.

Ни до свадьбы, ни до развода у сестер дело не дошло: с первым июньским громом из радиоточки Наум и Юрась убежали на фронт. Гитлер подступал, промедление приравнивалось к смерти. Берта, Лия и двенадцатилетняя Сара остались растерянные, осиротевшие. Информбюро доносило жуткие новости, а отступавшие от Бреста и Гродно – еще страшнее. Немцы не щадили идише коп[95], у них была какая-то странная миссия – уничтожить еврейское семя на всей земле. Такого раньше слышать не доводилось. Что им сделал народ Израилев? Ладно бы не терпели дома, на неметчине, – это со скрипом, но можно понять, такое уже видали. А чем встали поперек советские евреи – опасливое, затертое многоязыкими соседями племя, небогатые и незнаменитые, отсиживавшиеся дома по субботам и не употреблявшие в еду мяса из посуды для молока?

Германские панцири и овчарки подминали под себя белорусские города, хозяйничали на патриархальных славянских улочках с испуганно прикрытыми ресницами резных ставен. Тяжелый колос осыпался без привычного мужицкого пригляда, бульба задыхалась под сорняками. Юрась сразу потерялся, перестал писать. Лия страшилась думать, что с ним, и не желала разговаривать с сестрой на эту тему. Если Юрасю грозила смерть, то Науму вдвойне или втройне: он и еврей, и коммунист – дважды, трижды ненавистен вермахту. Таких фрицы сразу пускали на корм стервятникам. Но супруг продолжал слать Берте бодрые письма, не жаловался, описывал фронтовые будни с тонким еврейским юмором и даже, как ни удивительно, извинялся за свое равнодушие и почти объяснялся в любви. Видимо, перед лицом настоящей смертельной угрозы второстепенное само отшелушилось, а жена и дочь выкристаллизовались в главную ценность. Берту его эпистолярные ласки не особенно воодушевляли: когда минует опасность, шелуха снова займет главное место. И вообще невелика надежда, что им еще суждено встретиться, вместе подолгу чаевничать на веранде над буйным крыжовником, когда они отбудут повинность бежать спозаранку по колхозным делам и каждый день останется только для них двоих.