Книга Жирандоль, страница 162 – Йана Бориз

– Война, каждая пара рук на счету, а ты здесь разлеглась. Что завтра наши солдаты кушать будут?

Она привычно подчинилась командирскому тону, пошла на станцию, села на попутную телегу, поехала в аул, начала надрываться. Сноха тоже старалась, тоже плакала, но Рахима ее как будто не замечала, только иногда брала на руки Нурали, ласкала и по рассеянности называла Айбаром. Она частенько забывала надеть калоши или теплые носки, стояла по щиколотку в воде под дождем. Ей хотелось побольше собрать еды, сохранить, казалось, что она трудилась именно для сына, что эта картошка достанется именно ему. Закончив с полями, женщины кинулись перебирать, сортировать, сушить. Тут подоспело известие о ранении, но Рахима восприняла его не как радость, что сын на какое-то время в безопасности, будет лечиться в госпитале, спать и есть вдали от снарядов, а как растянутую на несколько частей похоронку. Вот сейчас один обрывок, через время второй и, наконец, завершающий, после которого уже ничего не будет.

Как назло, Ак-Ерке слегла в горячке, тоже перенервничала и надорвалась. Рахима стала работать еще больше, за себя и за невестку, хотя казалось, что больше уже нельзя. Она умерла быстро, за три дня, как будто сгорела. Выхаркала черную кровь, вытошнила ядовитую желчь и ссохлась на лежанке вся такая чистенькая, крошечная, аккуратная старушка, никогда в жизни не видавшая счастья. Волосы, всю жизнь хранившиеся под платком, рассыпались густой серебристо-черной вуалью вокруг умиротворенного лица. Вот теперь наконец-то и отдохнет, и богатыми волосами похвастается, и с сыночком любимым наговорится всласть без суматохи, без оглядки, без недомолвок. Теперь и расскажет все-все-все про себя, про его отца, чьего он рода-племени.

Оставшись одна, Ак-Ерке совсем захандрила. Она не то чтобы любила свекровь, но привыкла к ней, чувствовала под ее крышей защищенность. Теперь все не так. Она жена осужденного дезертира, к тому же раненого, и вообще неизвестно, живого ли еще. Может статься, уже вдова. Слабая после болезни, растерянная после скомканных похорон, она в каждом соседе видела недоброжелателя. Дров не хватало, самой заготовить по осени оказалось недосуг, все время и силы ушли на колхозные поля, а попросить она стеснялась, в людях чудились неодобрение и холодность. Может, так оно и было, а может, мерещилось от страха, но лучшим решением показалось уехать к матери в родной аул на берегу полного рыбы Бурабая, где Нурали достанется побольше еды. Наскоро и невыгодно избавившись от коровы и баранов, Ак-Ерке пустилась в путь на мужнем коне, едва не замерзла по дороге и приехала к родне снова вконец больная. От ее красоты, в свое время пленившей не одного джигита, остались скудные ошметки: щеки обветрились, губы ввалились, большие, чудесно вырезанные глаза стали совсем огромными, выкатились наружу и пожелтели возле ободка, сделав похожей на больную сову. Она не узнала, что муж жив, хоть и не совсем здоров, что он совсем неподалеку и даже можно бы свидеться, что лагерный начальник им вполне доволен, отпускал по всяким коллективным надобностям, а Платон с Антониной в нем души не чаяли и каждый день ждали на чаепитие как самого дорогого гостя.

Айбар вызнал, что жена уехала к своим, и одобрил: под боком у тещи Нурали вырастет целее и здоровее, и за нее саму не так страшно. Не стоило печалиться, что оставил ее без начинки: в такие лихие времена трудно с младенцем, дурак он, что хотел обрюхатить, несознательным кренделем был, за что и поплатился. К весне 1942-го раненая нога вполне слушалась команд, после работы ныла, но перестала будить по ночам. Летом его отправили в колхоз «Гигант» уже как исправного, залеченного пахаря, а осенью состоялась комиссия, которая снова мобилизовала исправленца на фронт. Теперь уже не в штрафбат, слава Аллаху, удалось искупить оплошность кровью, пронесло.