Книга Жирандоль, страница 159 – Йана Бориз

…Зато Августине удалось выспаться на славу. Утро началось аж в восемь часов. Она лежала на растянутой едва не до пола панцирной сетке и чувствовала себя принцессой, которой вот-вот принесут завтрак в постель. Болючая мысль о кровотечении, о детях, которые уже вторые сутки без мамки, и непонятные слова докторицы плескались где-то внизу сознания. Наверху же нежился весенний солнечный день, упругие пампушки вербы за окном и кислый запах подходящего теста. «Из столовой пахнет? – подумала Августина. – Никак баурсаков напекут?» На душе стало совсем тревожно-радостно. Какое чудо эта больница! Она лежала не шевелясь, боясь расплескать состояние безмятежности и покоя.

– А-а-а-а, – прокричала соседняя кровать, – а-а-а, ненавижу! – и дальше сплошным потоком ругательства по-казахски.

Августина не понимала дословно, но, с детства бытуя бок о бок с казахскими семьями, могла догадаться в общих чертах, о чем шла речь. Со своей лодочки-кровати она не видела кричавшей, только ржавую спинку.

– Что такое? – слабенько и надтреснуто прозвучал чей-то голос.

– Тш-ш-ш, тш-ш-ш, балам, айгаляма[133]. – Казашка с добрыми поникшими книзу под гнетом набрякших век глазами встала со своего места у окна и подошла к крикунье. – Как тебя зовут?

– А-а-а-а, Карлыгаш, – проорала кровать.

– Ее ночью привезли со схватками, не могла разродиться. Доктор сделала кесарево. – Татешка с гордостью произносила выученное умное слово. – Теперь болит. – Она наклонилась и погладила Карлыгаш то ли по голове, то ли по руке.

В палату вошла пожилая нянечка с алюминиевыми плошками, до трети наполненными жидкой овсянкой, в которой светилась надеждой малюсенькая желтая лампочка масла. Августина села на кровати, поставила свою порцию на колени, стала черпать большой ложкой, стараясь набирать только кончиком, по чуть-чуть. Нянечка вышла и через пять минут вернулась с подносом серого хлеба и пыхтящим чайником, который торжественно уселся на подоконник.

– С сахаром, – гордо возвестила она, – пейте побольше. – Сама уселась на табурет рядом с Карлыгаш и стала поить ее водой с ложечки: – Ты не переживай, все хорошо у тебя, лялечка здоровенькая, крепенькая. Завтра принесем кормить. А болеть перестанет, непременно перестанет.

– Тате, со мной дети приехали. Где они? – Карлыгаш перестала кричать, но и пить не стала, зубы стучали о железо.

– Детки в приемном покое поспали. Сейчас Ася придет, у нее все спросишь.

– Кто? – больная не могла много говорить.

– Агнесса, сестричка Инессы Иннокентьевны. Она сиделкой здесь работает. Хорошая, добрая дивчина.

У Августины тревожно забилось сердце о своих детях. Сыты ли? Уследила ли шепелявая бабулька за егозой Ксанкой? Пошли ли в школу, одеты ли как положено? Каша показалась безвкусной, но она все равно доскребла ее до донышка, силы нужны. Надо вставать и двигать домой, воевать за будущий урожай, скоро посевная, а они с Маржанкой еще трактор не одолели.

Нянечка ушла, а Карлыгаш расплакалась: сначала тихонько всхлипывая, а потом в голос, с подвываниями. Августина почувствовала в себе силы встать и пройтись до двери на пробу. Все равно ведь скоро в туалет приспичит, упасть нельзя – значит, надо стараться. Дорога заняла не меньше четверти часа, зато по пути она разглядела Карлыгаш. На кровати, такой же провисшей, как у самой Гути, грудились и мокли не меньше шести простыней в розовых разводах. Под ними едва угадывалось бесформенное тело с торчавшими из-под больничных заплаток тоненькими и почему-то не гнувшимися ручками-ножками. На подушке лежало темноглазое желтое лицо с потрескавшимися широкими губами. Волосы прятались под косынкой, повязанной узлом на лоб, чтобы удобнее лежать на спине.