Книга Жирандоль, страница 176 – Йана Бориз

– Ах, у Кузнецова… – Корниевский недовольно поморщился. – Тот еще подхалим. Но талантлив, чертяка… Так вот, задатки были, но война вас убила как скрипачку.

Агнесса болезненно поежилась, стеснительный румянец превратился в гневные красные пятна в полщеки.

– То есть шансов нет?

– Отчего же? Шансы всегда есть. С'est la vie[139]. Это зависит от того, куда вы стремитесь, в какой ряд. Давайте начнем работать, а там и тональность сменить можно. – Профессор не выглядел ни удрученным, ни разочарованным, как будто доктор ставил хронический диагноз, с которым жить можно, но заниматься сексом уже не получится – такой приговор – ни туда, ни сюда, для пресмыкающихся.

Нестроптивая, помудревшая в роли сиделки скрипачка немножко похандрила, а потом оттаяла. Она, грешным делом, понадеялась, что в эти слова оделась обычная творческая придурь, – все гении не от мира сего! – и начала пилить этюды, пугать старушку за стенкой дерзкими каприсами Паганини и заливать двор руладами Стравинского. Забытое быстро всплывало, вытекало из пальцев, но не так, как до войны, легко и прозрачно. Теперь музыка лилась с натугой, как тяжелая кровь после родов – со сгустками и чернотой. Следовало проститься с работой в больнице. Музыкантам нельзя разрываться надвое. Она получила из Ленинграда копии своих документов и пошла в филармонию. Ей обрадовались и сразу приняли… в самодеятельность, не в штат. Инесса отнеслась с пониманием, сумела наладить перевод из сиделок в регистратуру, с деньгами худо-бедно решилось.

Старшая Шевелева не больно верила в счастливое музыкальное будущее, ее больше беспокоило сестрино затянувшееся одиночество. Взрослые и умные понимали, что со скрипкой в изнеженных руках найти жениха не легче, а труднее, мужчины хотели, чтобы любили их самих и ухаживали только за ними, а музыка такого не терпела, она требовала безоговорочного поклонения. Даже без скрипичных грез с женихами наблюдался некомплект, пригодный для брака фонд после войны совсем поредел и измельчал. Фронт выгрыз невосполнимые плеши в мужском населении. Остались инвалиды и контуженные, и даже они шли нарасхват, поэтому робкие и неуклюжие атаки Айбара Инесса воспринимала с воодушевлением, а Агнесса – с опаской.

Он наведывался к Авербухам с гостинцами от навечно благодарной Антонины. Иногда угощенья приобретались на базаре, реже – в соседнем гастрономе. Лев Абрамович радовался визитам: во-первых, можно неформально поболтать про завод с рядовым станка, во-вторых, он все время надеялся на известие о пропавших сестрах. Кто-нибудь на бесконечных перекрестках войны непременно должен был повстречать если не Берту или Лию, то соседей по местечку, по гетто, по концлагерю. Хоть какая-то ниточка рано или поздно высунет хвостик, покажет, в какую сторону копать. Но пока из приятностей обнаруживались только варенье и сушеная слива.

В неспешных чаепитиях под музыку малинового абажура Айбар полюбил скрипку, выучил несколько громких имен и даже начал отличать Баха от Бетховена. Он много читал, книги ему сначала подсовывал пятиклассник Герман – те, что поинтереснее, про индейцев, пиратов и искателей сокровищ, потом выпускница Бронислава – те, что ей рекомендовала мать, в основном классику. Он вполне обтесался, правильно держал приборы и употреблял в речи имена романных персонажей. Во время третьего визита попробовал на вкус домашнее имя Ася, оно прокатилось земляничкой по языку и уютно заворковало внутри, в следующий раз он хотел пригласить ее в кино, но напоролся на скрипичное занятие. Не повезло! Что ж, он мог встречать и провожать, носить инструмент, говорить про умное и важное, хоть этого топлива пока не доставало, чтобы поджечь костерок и в ее груди. Утро начиналось с мысли, сколько дней еще можно обождать, прежде чем заявиться к Авербухам, сон приходил под придумывание предлогов. Главное, чтобы из-за угла не выскочил кто-нибудь пошустрее и не выхватил добычу, не увел замуж. Как же тогда он, куда станет ходить и о ком думать?