Книга Жирандоль, страница 182 – Йана Бориз

Он хотел вытереть нож о рукав, но не донес, стал разглядывать. Это не его нож, таких в роте не выдавали. Это вообще не военный ножик, какой-то самодельный. Медленно приходило понимание: война закончилась, у его ног лежали мирные казахи, не фашисты, не враги. В смерти второго он не сомневался, но и кепка молчал, что Айбару совсем не понравилось. Он пощупал сонную артерию: тишина. Как быть? Почему-то думалось не об убийстве: он много убивал на фронте. И не о наказании: его уже наказывали, можно пережить. Айбар думал, выйдет ли Агнесса за убийцу, будет ли ждать из тюрьмы. Крутил мысли и так, и эдак, выходило, что не будет, не нужен ей такой неудачник. Даже Ак-Ерке его ждать не стала, зачем же этой красавице и умнице из ленинградских интеллигентов, балдызке[143]большого инженера?

Почерневшая от времени и трудов колода с глухим стуком пришвартовалась к оголовку, поплакала внутрь колодца запоздалыми ручейками и поймала блестящей чернотой луну. Выполнив привычную работу, скрипучий ворот замолчал. Каиржан вытянул наружу старинное деревянное ведро, налил воды в котелок, поставил в траву. Потом отцепил от пояса солдатскую кружку, зачерпнул из колодезного ведра и выпил до донышка. Подумав, набрал еще одну, эту смаковал, в перерывах разглядывал темную поросль карагача перед крыльцом, прикидывал, как бы изловчиться и по весне посадить рядом с чахлыми щеточками что-нибудь респектабельнее. Он всегда пил из колодца, вода без железятины казалась вкуснее.

Водовозы безостановочно колесили по Акмолинску, их дороги, как веревочки кукольных представлений, держали в кулаках два дощатых помоста у Ишима, справа и слева от городского сада. Въехав на них, полагалось наливать бочки длинными черпаками, а зимой колоть пешнями лед, укладывать остроугольные бело-голубые глыбы на розвальни и продавать уже их, а не речную воду. Пить чай из растопленного льда вкусно, но Каиржан все равно предпочитал колодезную.

Степное урочище Карауткуль[144], где в древности пролегал караванный путь в Россию, а ныне рос и множил свои постройки Акмолинск, слыло нехорошим местом: густые заросли жимолости и тальника на левом берегу Ишима дежурно служили укрытием для разбойничьих засад, потому и назвали брод через реку черным. Крутой глинистый обрыв на изгибе правого берега походил на приготовившегося к прыжку волка, посредине улеглась желтая рыба с зелеными плавниками – поросший шиповником песчаный остров. Сама же река не могла похвастать крутым нравом: на перекатах ее переезжали и переходили вброд, в засушливые годы мелководье совсем пересыхало, и течение превращалось в худосочные вены-роднички с нечеткими, подъеденными илом краями. Каждую весну берега тянули друг к дружке тонкие руки временного мостика. Они встречались на брюхе-острове и покорно смыкались, как у аксакала после достойной трапезы. К осени хлипкие мостки убирали, зимой Ишим охранял надежный ледяной запор, по которому сновали и телеги, и люди.

Каиржан родился и вырос в ауле Кырык-Кудук[145]и привык к мягкой, вкусной колодезной воде. На фронте приходилось пить всякую, даже и не воду совсем, но, вернувшись к мирным занятиям, он все же предпочитал зачерпнуть кружку из настоящего деревянного ведра, полакомиться, порадовать десны сладкой ломотой. После коллективизации родное село стало чахнуть, скот забрали, а без него казахам делать на земле нечего. Их семья перебралась в Акмолинск, отец и старший брат, помыкавшись на поденщине, устроились в народную милицию. Потом отца перевели охранником тюрьму, а брата убили. Глядя на свои руки с коротким, каким-то детским мизинчиком, Каиржан обязательно вспоминал агатая[146]: у того тоже кишкентай бобек[147]не дотягивал до остальных.