Книга Жирандоль, страница 196 – Йана Бориз

По одному, гуськом ушли обе пары родителей Гарри и Лолы: сначала отцы, за ними матери, не желая оставлять суженых в непонятном потустороннем мире. Аркадий стал главой предприятия, его старательная, не перечившая ни в чем супруга произвела на свет еще двух малышей-двойняшек. Депрессия погоняла корабль-призрак по бушующим стихиям и пришвартовала к причалу, как положено. У американцев всегда так: встряски не сбивают суда с намеченного курса. Мистеру Корни донесли, что его брата, вечно витавшего в грезах скрипача, сослали куда-то в Азию, на край земли, то ли верблюдов пасти, то ли канал строить. Ну все, теперь точно конец. Фермер горько вздохнул, раскурил очередную трубку и снял шляпу в знак прощания с несбывшимся. Любая трубка рано или поздно потухнет: одна – выкуренная до самого донышка, досуха, а другая на середине, когда внутри еще теплилось много жизни, ждал духовитый ком зрелого, плотного табака.

Изредка Страна Советов выплевала непережеванное мясо, и ряды эмигрантов пополнялись новыми лицами с потерянными несчастными глазами. Аркадий им помогал как мог. Даст Бог, и его Сэмми кто-нибудь поможет, есть на земле невидимые весы, на одну чашку сыплются добрые дела, а другая от них поднимается повыше. Пусть его крохи на Сенькину чашку попадут, надо верить и молиться. Каждое новое лицо подвергалось дотошному допросу: во-первых, не шпион ли, во-вторых, о ком из сгинувших мог слышать, хотя бы недостоверно. Но про Арсения пока никто не слышал, не перелетали азиатские птицы через океан, не зимовали на американских берегах.

Когда началась война, русские эмигранты встрепенулись: они все понемногу скучали по родине. Бедные, плохо устроенные тосковали сильнее богатых, преуспевавших, как будто ностальгия зависела от котировки акций на бирже. Кое-кто хотел взять реванш, бежал на пристань за билетами назад, в Амстердам или Марсель, поближе к родным границам. В Европе собирались батальоны русской освободительной армии, чтобы, ступая по следам Гитлера, отвоевать назад свои поместья и заводы. Аркадий не поверил власовской и иной агитации. Скорее всего, их отправят не по стопам и не рядом, а впереди, как пушечное мясо. Он сам именно так и поступил бы, своих приберег, а чужекровных славян кинул в самое пекло. Германские офицеры знали свое дело, значит, так и будет.

Но даже не это соображение оставляло его на ферме: Аркадий не находил в себе крепости сражаться с собственным народом. Бить русского солдата, сиротить русскую детвору, вдовить русскую же бабу – это недостойно чести русского дворянина и офицера. Нет, лично он присягал государю императору, а не Адольфу Гитлеру. Раз империи больше нет, то и служить некому. Вместо того чтобы зажечься третьей волной контрреволюционного пламени, он стал больше времени и денег уделять советским эмигрантам. Корниевский возглавил местную патриотическую организацию, на свои деньги снял для сбежавших из оккупации соотечественников целый флигель доходного дома в Новом Орлеане, находил им приработки, договаривался с местными толстосумами, даже создал две артели – плотников и ткачих.

Сподвижников на благородном поприще находилось немало, сочувствовавших – еще больше. Кроме практичных пряников, организация выпекала мощные плюхи антисоветчины, печатала книги изгнанников, политические брошюры и стихи. Но лично Аркадий ставил главной задачей именно помощь, потому после долгих препирательств и назвал этот клуб по интересам «Обществом помощи российским беженцам». Правильнее звучало бы «советским», но такого слова не признавали в маленьком особнячке в трех кварталах от набережной Нового Орлеана.