Онлайн книга «Жирандоль»
|
– Катенька! Мы уезжаем! Сколько тебя еще ждать? – Можно Хельгу с собой взять? – Она с сожалением оторвалась от кукольной юбчонки, которую мастерила из порванной наволочки. – Бери, Айбару приятно будет, – разрешила Тоня. – Только не потеряй! Они снова направлялись в Акмолинск, в этот раз на концерт. Агнесса пробилась наконец в штат филармонии, исполняла сольную партию на вечере в честь двадцать третьего февраля. Такое важное событие требовало присутствия близких, и Сенцовы не посмели сачковать. Платон утрамбовал сани соломой, сверху застелил старым тулупом, а поверх кинул еще полость и новый овчинный армяк, огромный и ухарский, такой под стать только Деду Морозу. Они с Тоней бухнулись по краям, а Катюшу упрятали в норку посерединке. Ну все, теперь не замерзнет, докатят, как на паровозе. Радостные снежные искры горстями выпрыгивали из-под копыт сытой лошадки, хиленькие ветки недавно сооруженной лесополосы под пушной шалью инея разбухли, приосанились, напитались сказочной зимней субстанцией, что заставляла всех до самой весны верить в рождественские чудеса. – А помнишь, Платоша, как мы в Курске на Тускари катались? Как Митюша упал с обрыва и его откапывали? – негромко спросила Тоня, глядя в степь на невнятный дымчатый горизонт. – Это в каком году? В девятом или десятом? – Платон опустил вожжи, вытащил из торбы яблоко и протянул Кате, мол, пожуй, чтоб не скучала. – Это раньше. Я еще в гимназии училась. Папенька послал меня с тобой в деревню за гостинцами к Рождеству… Наверное, в восьмом. – Она задумалась. Сколько лет-то прошло? Почти полвека. А перед глазами стоял нарядный Никитский храм, и визгливые девки в ярких платках, и елка на ярмарочной площади, и мальчонка под ней тоненьким голоском выводил «Белеет парус одинокий». В тот день она влюбилась в Платона. Совсем еще маленькая, никудышняя, ничего не видавшая в жизни. Они сидели на простецких санях и болтали обутыми в валенки ногами. Никакой кареты или модных ботиков купеческой баловницы. Просто, по-народному. И ей эта простота жутко нравилась, и Платон понравился. За молчаливым приказчиком ей чудился покой, защищенность, безыскусность и прямота, все, во что следовало верить. Он тоже вспомнил первые годы работы у Пискунова, маленькую Тоню с сонными синими глазами, ее несформировавшуюся грудь под кисейным платьицем, ее наивные вопросы и неискушенно круглые щечки в тени пепельных локонов. – А я тебя всегда любил, с первого взгляда, такая вот акробатика в жизни случилась. – А ведь могли уехать, как все… Только я Васятку носила, папенька с маменькой побоялись дорогу затевать. – Да и я мог остаться в окопе, не вернуться… Но вернулся. – Мы просто шли извилистой тропой. – Она недовольно сморщилась на обогнавший их вонючий автомобиль. Он ничего не ответил, перед глазами проплывали улицы Курска, Гостиный двор, Вознесенский храм, Лука Сомов с разрубленной головой, Ольга Белозерова, протягивавшая руку в открытую дверь вагона с каторжниками, давно разрушенная часовенка у Ямского вокзала. В прошлом году он повстречался с заезжим курянином, даже не курянином, а москвичом, часто бывавшим в Курске по службе. Тот рассказал о страшных разрушениях, о новостройках и проектах, каким станет город-герой в счастливом и скором будущем. Оказалось, Никольский храм так и стоял на положенном месте, видно, Бог сберегал свой дом, не попускал разорения. Перед самой войной, в 1939-м, советская власть закрыла много церквей, и Никольскую в том числе, но в 1942-м фашисты позволили снова начать службы. После войны уж не закрывался, так и звенели певческие трели под высоким облупившимся куполом. |