Книга Жирандоль, страница 216 – Йана Бориз

После войны наконец дошли руки до приведения храма в подобающий вид, так что отдыхать или стариться оказалось некогда, пришлось помолодеть, снова схватить в руки лопату и научиться раздавать команды, как в те далекие времена, когда он носил спецовку вместо рясы. Город восстанавливался дружно, куряне залатывали прорехи, зализывали раны. «В молодости не удалось покрасоваться в праздничном облачении середь богато убранной церкви, то хоть на старости лет повезло», – думал батюшка и колотил леса, таскал раствор, выманивал богомазов из скитов и мастерских, добывал гвозди, кисти, стекла. Так и не заметил, как стукнуло ему семьдесят, как умер Сталин, как воздух стал чище и жизнь потекла полноводная, смелая, без оглядок, недомолвок и шепотков. Он служил заутреню, потом переодевался и спешил к рабочим, огромное здание все никак не желало убираться до конца, до последнего угла и щели, все требовались руки и хватка, деньги и Господне вдохновение.

Панихида по рабе Божьей Александре закончилась к полудню, в трапезной накрыли стол для поминального обеда, отца Протасия усадили во главе, рядом с генералом. Не по-старчески зоркие глаза пресвитера узнавали знакомых, рука благословляла, осеняла крестным знамением, благообразная седая борода неспешно поворачивалась из стороны в сторону. В дальнем конце стола сидели бабушки-подружки, сподвижницы Александры, такие же самоотверженные и бесстрашные, надо бы их поближе посадить, а генераловых приспешников подальше. Этим все равно, что трапезная, что ресторан, а старушки оценят заботу. Он уже приготовился подать алтарнику знак, но что-то зацепило. Кто-то чужой и не чужой сидел в самом углу, напротив оплывшей свечи, что и позволило разглядеть лицо до самой последней черточки. Если Протасий кого-то встречал раз в своей жизни, то уже никогда не забывал, такая у него была зрительная память, Бог наградил. Каждого прихожанина помнил за все полвека, что провел под сводами Божьих домов с Его благословения, про каждого мог сказать, чем жил и о чем помышлял, справлялся о сестрах и коленных суставах, интересовался успехами ребятни. Не могло статься, чтобы кого-то забыл, упустил. И этого старика он когда-то встречал, знал его, но не мог вспомнить, где и когда.

Мягкий свет выхватывал длинноватый нос и нависшие над глазами косматые брови. Глубокие носогубные складки не двигались, даже когда он жевал, казалось, они выпилены из дерева и надеты на лицо, как маска. Губ в бороде не видно, но мимику, с какой они раскрывались, легкое движение вперед, будто поцеловать хотели, Протасий точно уже видел. Здесь, в Курске. Не во время редких поездок к родне или в Москву, в Киев. Именно здесь, но очень давно. Седые волосы ровно подстрижены выше уха; старый, но не дряхлый, спина прямая, сильная, крупные руки держал уверенно, как все, кто работы не боялся. Кто же он?.. Так и мучился батюшка весь обед, притворялся благочинным, а внутри все кипело, проворачивались со скрипом шестеренки годов и десятилетий, отыскивая в мешанине лиц сидевшего в углу.

Как только поминальный обед завершился, отец Протасий без обиняков подошел к заинтересовавшему его человеку.

– Мир тебе, прихожанин, и дому твоему! – Он осенил крестным знамением едока, вставшего навстречу пресвитеру.