Книга Жирандоль, страница 217 – Йана Бориз

– Благодарю, ваше преподобие, – ответил тот и поклонился, пряча глаза. Это не укрылось от священника. Не хочет! Не хочет быть узнанным!

– Где и при каких обстоятельствах мы с тобой встречались, раб Божий? – Он решил не тянуть, сразу показать, кто представлял интересы хозяина в этом доме.

– Раб Божий Платон. Не узнал?.. Сенцов. – Из-под припорошенных серебром бровей смотрели веселые серо-крапчатые глаза. – Авдей, неужто признал?

– Ты… ты со мной рядом жил?

– Да, и в приходской школе учился… Ну, вспоминай, ваше преподобие.

Отец Протасий отбросил сомнения, доставшиеся в наследство от темных лет, когда энкавэдэшники ходили за ним по пятам. В голову ударил веселый молодой хмель. Раз называл забытым мирским именем, значит, копать следовало совсем глубоко.

– Платошка! – выпалил он неподобающим настоятелю мальчишеским дискантом и крепко обнял приятеля из уплывшего, мистического прошлого.

– Авдеюшка, как же ты меня признал? Вот так акробатика! Я же… уши тебе частенько драл.

– А вот не драл бы, так и не признал бы! – Отец Протасий рассмеялся и на всякий случай перекрестил Платона.

– А я вот зашел свечку поставить по матушке, а тут ты. Бабки с панихиды все про тебя рассказали, я и сложил два и два.

– Так ты из ссылки прибыл? – Протоиерей понизил голос. – Какими судьбами пробрался?

– Переселенец. Отпросился. Мы теперь казахстанцы, свой дом под Акмолинском, хозяйство. Ничего, жить можно, не жалуюсь. Для супруги и дочки благословения испрашиваю.

Отец Протасий пошептал губами, снова сотворил крестное знамение, собрав в щепоть потрескавшиеся, мозолистые пальцы. «Эх, нехорошо, – подумал мельком, – руки у протоиерея должны сверкать чистотой и холеной негой, они для того даны, чтобы над людскими головами простирать, паству благословлять, а не в земле ковыряться и доски строгать».

– Воистину неисповедимы пути Господни. – Он вознамерился прощаться, в храме ждали дела, и в монастырь следовало заглянуть, обсудить, как половчее справить церковные праздники, чтобы не разгневать правителей-антихристов. – Бог тебя не забывает, и ты о нем помни, Платон. Приходи в воскресенье на службу, если задержишься в Курске, потом отобедаешь с моими. Мало нас осталось…

– Приду, – обрадовался Платон, – дельце у меня в этих местах, в воскресенье и обсудим.

Он широко перекрестился на висевшее над трапезной «Откровение Иоанна Богослова», вышел, наклонив голову, пересек пестривший ополоумевшими бархатцами дворик и оказался за глухими воротами в подстаканнике могучих каменных тумб. Здесь он повернулся лицом к храму и еще трижды перекрестился с поклонами. Сорная трава росла до колен, в помпезные ворота с накладной чеканкой вела узкая криво протоптанная тропинка.

– Ну как? – к нему подошел Айбар.

– Признал, зёма! – Платон повернулся и неторопливо побрел в сторону Тускари. – Но поговорить не удалось. Господь даст, в воскресенье.

– Инш Алла, – эхом откликнулся спутник.

Сенцов шел по родным улицам и не узнавал их. Вместо трактира стадион, вместо публичного дома – школа. Это не его город. Тот Курск цвел жимолостью, а этот ржавыми арматурами, в его городе щебетали птицы, а здесь стучали-жужжали-матерились разнокалиберные машины. К лавке Пискунова он подходил с учащенным сердцебиением. А вдруг там ничего нет, стерта фашистскими снарядами или пошла на слом по велению властей? Это же не просто лавка – это корень, из которого выросла его семья. Они живут сейчас листочками на далекой акмолинской веточке. Вот какой мощный ствол родила табачная лавка, и ветки прочные, длинные – не перерубить красным топором, не перешибить фашистскими пулями.