Книга Жирандоль, страница 220 – Йана Бориз

– И что? Каков урожай у вас? – Глаза священника бродили по лицам гостей и все время норовили вернуться к свертку на столе.

– Да, хороший урожай. И хлеб родит, и пастбищ много. Земля богатейшая, заводы, месторождения.

Айбар слушал и автоматически кивал.

– Так что? Выходить нам завтра на работу? – вернулся к насущному Платон и подвинул к Протасию завернутые в газету рублики.

– Конечно, в храме не хватает рабочих рук, будем рады помощникам. – Протоиерей принял сверток, положил на краешек стола со своей стороны. Ясно, что Платон здесь неспроста, да ведь какая разница? Надо печься о храме, а что у однокашника на уме – на то Бог ему судья.

На следующий день в бригаде каменщиков образовалось пополнение из длинноносого старика и крепкого зеленоглазого азиата. Рабочие косились на Айбара, удивлялись, мол, чего этому басурманину приспичило православный храм чинить, разве мало мечетей, где можно попотеть, вымаливая у Аллаха прощения грехов? Отец Протасий заметил несимпатичный интерес к иноверцу и строго пресек:

– У Бога чужих детей нет. Мы братья и сестры в вере не по разрезу глаз. Хочет человек работать – и пусть. Спасибо надо сказать.

Работы велись в руинах растребушенной еще до войны колокольни и в приделе святого Тихона, где фашисты, державшие здесь лошадей, зачем-то заделали окна. Стройку отсекли от кафоликона[170]тонкой стенкой в один кирпич, завесили изнутри иконами в три ряда, чтобы не досаждать набожному люду. Рабочие муравьи копошились снаружи, оберегая плотную прохладу храма от шума и грязи. Получалось, что проведать Кассиана Римлянина можно, только войдя через притвор, как заурядный прихожанин, но чумазым не место в доме Божьем. Сенцов сник: три тысячи верст проехал без помех и застрял в десяти саженях. М-да, близок локоток, да не укусить. Он таскал, пилил, мешал раствор, а сам все время косился в запретную сторону. Неужели там, внутри, так и стояла каменная урна под охраной пыли, сажи и плесени? Или уже давно разграблена, пошла по миру? На улице шибал жар, а он ежился от январской поземки, загнавшей в этот двор, под эту крышу в далеком 1918-м еще молодого-удалого красноармейца. Неужели это происходило с ним? Эти руки убивали людей? Эти глаза равнодушно смотрели, как погибал привычный мир? Как его плечи вынесли все и не сломались? Как он не сошел с ума?

К обеду солнце доняло непрочные газетные колпаки, и шабашники собрались на перекус, Платон задержался, засунул нос в сумрак притвора. Да, придел вроде не изменился, но урны не разглядеть. Надо переходить к серьезному. Он отвел в сторонку отца Протасия, пошептался, бережно дотронулся до плеча, что-то обещая. Священник кивнул и привычно перекрестил. Наблюдавший издали Айбар облегченно вздохнул: договорились.

После обеда жара разбуянилась не на шутку. В пекло соваться резону не было, поэтому к работе приступили после девятого часа[171], а закончили уже после вечерни. Стройка шла споро, не иначе как Господь помогал. Наконец натруженное за день солнце скисло над горизонтом, Никольский купол покраснел, досадуя на скорую разлуку, и тут же начал чернеть навстречу подступавшей ночи. Шабашники добили последнее ведро раствора и покидали в кучу инвентарь.

– Мы еще немного поработаем! – крикнул Айбар в ответ на вопросительный взгляд бригадира. – Нам же скоро уезжать. Батя хочет… того-самого… умотаться вконец.