Книга Жирандоль, страница 222 – Йана Бориз

Кладоискатели снова оказались перед терпеливым великомучеником.

– Ну давай! – Сенцов свел брови у переносицы, встал спиной, как сторож.

Айбар просунул правую кисть под крышку и съежился от брезгливости. Рука залезла в мягкое и липкое. Первая попытка не удалась: ладонь сама собой выскользнула назад. Ко второй он приготовился, стиснул зубы. Снова обволакивающее тепло до локтя, под пальцами мягкая сырость и больше ничего. Эх, если бы фонариком посветить! Да куда там. Ноготь чиркнул по дну. Пусто. Что ж, нечего было мечтать. Бред. Он повернулся назад, чтобы оценить вероятность разоблачения. В церкви стало темно, дождь снова лупасил по окнам, дожившие до вечера свечки обиженно шипели, жаловались, что им выпала нелегкая участь светить в темноте, впустую, когда все их подруги дружным строем отгорели днем, перед мечтательными глазами воцерковленного люда.

– Ну что? – сзади подкрался Платон, притворившись, что поднимает с полу незадачливо рассыпавшиеся кишки дорожного мешка. Он и в самом деле вытряхнул какую-то чепуху, даже не поняв толком, для чего она служила.

Айбар разочарованно покачал головой. Он стыдился признаться, что уже заболел этим сокровищем. Не для денег, нет – какие уж деньги? Кто купит и сколько потом сидеть в тюрьме? Просто хотелось порадовать Агнессу, принести ее законное приданое, ни разу не виданное в жизни, даже на фотографиях, на портретах, во сне. Мечталось, как она вспорхнет счастливыми ресницами и кинется его обнимать-целовать. Женщины так падки на блестяшки, тем более если они овеяны романтическим ладаном спрятанного сокровища.

– Пощупай еще разок, – не отчаивался Платон, – или давай я.

Но в лице Айбара уже что-то переменилось, зажглась лампадка: ногтем большого пальца он нащупал что-то попрочнее многолетней паутины, какую-то тесьму, зацепил и потянул вбок тяжелое.

– Придержите крышку, – сдавленно просипел и тут же сам, по-цирковому изогнувшись, подхватил грязный каменный брусок левой рукой.

Наружу выполз грязный кулек из лежалой кожи, аккуратно завязанный шнурком у самого горлышка.

– О! – Платон схватился за грудь, внезапно заполнившуюся холодными пузырьками.

– Оно? – Айбар спешно задвинул крышку, поелозил ей по горлу урны, чтобы встала, как раньше, подхватил Платона под руку и повел к двери.

На улице мжило, крупные тяжелые капли еще плясали по листве, даря небесные щедроты, а из-за крайней тучи приветливо подмигивала первая, еще совсем бледная звезда. До Ямской слободы они шли пешком, стараясь унять сердцебиение. Их приютила во времянке бывшая соседка Дорофеи Саввишны, когда-то щуплая девчонка Тася с рыжими косицами, а теперь дородная баба с тремя подбородками и россыпью разномастных внучат на грядках. Времянка осталась еще с прежних времен, каменная, приземистая. До революции купцы строили такие, чтобы хранить излишки товаров и привечать торгашей, кому в постоялых дворах останавливаться дорого или не с руки. В те времена ведь тоже всякое приключалось. Вот теперь и пригодилась эта постройка – какой-никакой доход Таисии Спиридоновне, а мест в курских гостиницах при советской власти никогда нет.

Когда Платон с Айбаром прибыли к своей времянке, во дворе хозяйничала темень. Щелкнул ненадежный, больше для проформы замок, лампочка под низким потолком опасно загудела, фыркнула, но загорелась красноватым подмигивавшим светом. Не раздеваясь, даже не сняв калош, Платон расстелил на пол припрятанную «Правду» и вывалил на нее содержимое мешка, хотя и так знал, что увидит, никогда не забывал, много раз рисовал, вспоминал, крутил-вертел на ладони, любовался. Пузатая серебряная рюмка с вензелем – пронзенной острой стрелой буквой «ш» – шмякнулась на передовицу и, весело позвякивая, откатилась к прописной «А» в хвосте названия. Колье расползлось змеей от колонки главного редактора до даты под заголовком – «5 сентября 1955 года». Браслет-змейка с зеленым глазком, изумрудная брошь, сапфировое кольцо… Жирандоль запуталась в жемчужных серьгах, наверное, завидовала, что их не удалось разлучить, а она одна-одинешенька почти сорок лет, вот и вплела косицы своих подвесок в их застежки. Айбар ее высвободил, протер уголком рубашки, механически, не отдавая себе отчета, посчитал сапфирчики: тринадцать, чертова дюжина, как на шее у его Аси. Ажурная сердцевина скалилась в стороны злыми шипами: в центре камешек покрупнее и три по краям, висюльки с хищными несимметричными пастями, в каждой по камню. Если перевернуть кверху ногами, получится желто-синий лев со вздыбленной гривой и клыкастой пастью. В мешочке оставалось еще что-то легкое, раз оно не вывалилось сразу, а прилипло к замшевой стенке. Платон пошарил внутри нервной, подрагивавшей рукой и вытащил почерневшую костяшку.