Книга Жирандоль, страница 59 – Йана Бориз

В прихожей топали. Гудели. Кажется, у маменьки приступ. Строгий голос доктора Михонина, практиковавшего по соседству, потребовал всех выйти. В будуар без стука вошел дядя – брат матери Аристарх Яковлевич, такой же рыжий и кудрявый, с такими же теплыми карими глазами.

– Ma chérie, ты уже знаешь, как я понял? – Он не дождался ответа, но ее худенькая спина, содрогавшаяся в рыданиях, сама сказала. – Ты должна стать опорой матери в эти горестные дни.

Я сегодня останусь здесь, а завтра вы переедете к grandmaman[28].

Мать не вставала, даже на похороны не смогла подняться. Доктор Михонин боялся выкидыша, вернее, вовсю готовился к нему, поэтому тоже не пошел на похороны. Горстка скорбящих забрала тело в простом деревянном гробу. Ни красивого отпевания, ни парадных заготовленных речей. Все наспех, без положенной чинности. В семейном склепе уже выкопали могилу, наскоро опустили гроб, зарыли и установили сверху простой, как попало сколоченный крест. Все. Счастливая страница жизни перелистнута.

Анастасия Яковлевна так и не простила ни брату, ни родителям, ни собственной дочери, что Иннокентия Карповича похоронили без нее. Она на удивление не выкинула, и через пару недель угроза миновала. Беременную графиню перестало рвать, она начала есть, вставать. Доктор Михонин удовлетворенно потер умелые сухие руки.

– Вы переезжаете, – сообщил в который раз Аристарх Яковлевич, – здесь нельзя оставаться. Inesse, собери все вещи, которые сможешь.

– И… папенькины? – Инесса спросила очень тихо, шепотом, но мать все равно услышала и зарыдала.

– Да, и вещи графа тоже. Возможно, их удастся продать. Главное – ценные книги, посуда, серебро, драгоценности.

– У нас же все ценности украли, но я соберу все-все, до ниточки. – Графская дочь опустила голову в знак готовности следовать инструкциям.

Она в первую очередь принялась укладывать простыни и скатерти. Когда ребеночек родится, ему понадобятся пеленки, а их взять неоткуда, пригодится постельное белье. Всю одежду Анастасии Яковлевны дочка уложила в бархатную портьеру, снятую со стены. Пусть неказисто, зато вместительно. Подумала и сдернула с карнизов оставшиеся занавески, тоже пригодятся. Одежду Иннокентия Карповича она бережно упаковала в сундук и чемоданы. Не продавать, а чтобы сохранить на память. В шкатулку сложила снятые с одежды (их потому и не украли, не нашли) дорогие запонки и галстучные булавки, на одной сверкал большой изумруд, на другой бриллианты. Вот с этим придется проститься, они верный кусок хлеба.

– Ты костяного льва возьми, – попросила мать, – отец верил в его силу.

Инесса зажала рот рукой, чтобы не закричать.

Медленно, с тяжелыми, тягучими словами прощания Шевелевы покидали свой дом. Нудный извозчик уже трижды подходил и просил прибавки, Аристарх Яковлевич покладисто кивал головой, но при этом скрипел зубами.

– Да вы не прощевайтесь как навсегда, барыня. – В прихожую спустилась со второго этажа подселенная Аграфена, жилистая баба с ранними морщинами на излишне вытянутом лице. – Мы никого не станем пущать сюды. Родите дитятю и вернетеся. Все в порядке сохраним, не переживайте.

Из-за ее спины выскользнул мальчонка лет пяти-шести, подбежал к Инессе и протянул деревянный кораблик:

– На, играй. Мне батя смастырил. Он плавать умеет.