Книга Жирандоль, страница 70 – Йана Бориз

– Перестань, это… это некрасиво.

– Мой отец доктор, в человеке нет ничего некрасивого, – парировала она и тут же поправилась: – То есть был доктором.

– А ведь я в вас… в тебя тогда почти влюбился. – Он нежно погладил острое своенравное плечико. – Жаль, что так долго пришлось ждать.

– Да, жаль, что я не изменила ему раньше. – Белозерова вытянула вверх стройную ножку, покрутила ей, проверяя, что арсенал прелестей не иссяк за годы пресного замужества. – Чего я ждала, дура?

– К ак чего? Меня ты ждала, меня, голубушка. – Ее разговорчивый рот накрыло жарким поцелуем, чтобы он не брякнул еще чего-нибудь пакостного.

Успех, конечно, требовал закрепления. Второй раз получился обстоятельнее и ярче, еще быстрее кружились звезды на праздничном небосклоне, еще глубже погружался могучий великан, заставляя петь каждую клеточку голодного тела счастливыми голосами. Сенцов ушел далеко за полночь, едва оторвался от усталой, но совершенно довольной большевички. Она потянулась за письмом предателя Рамиля, чтобы в который раз перечитать и поплакать, но передумала, брезгливо отдернула руку от мелко исписанного листа, опрокинулась навзничь и заснула глубоким спокойным сном, который не посещал ее подушку уже много лет.

А Платон совсем не хотел спать, он думал о случившемся и не знал, то ли радоваться, то ли печалиться. В его понимании теперь следовало жениться на Белозеровой. Что ж, неплохо, она всегда ему нравилась. Если бы не томная прелесть Тонечки, то давно стал бы верным Ольгиным рабом. Значит, суждено покинуть Курск, бросить все, уехать за ней, отстоять молебен под венцом, завести детей. Он вспомнил ее тугие груди, сбивчивое дыхание, и в паху снова заворочалось горячее. Вроде бы и делать в Курске больше нечего, купцов не сегодня, так завтра разгонят, занятия толкового нет, Антонина Ивановна замужем и смотреть на ее виноватое личико – только царапать по стеклу ржавым гвоздем. Но вешаться грузом на хрупкую Олину шею с тоненькой синей жилкой – тоже не лучшее решение. Кто он? Чем заработает целковый?

Ноги сами собой меряли бульвары и переулки, категорически отказывались идти домой, в одиночество. Вот в очередной раз промелькнул спящий Гостиный двор, вот темные окна Пискунова, где прямо сейчас Тоня спит в объятиях Липатьева, вот его родная лавка. Стоп! В окне кому-то подмигивал едва приметный светлячок. К чему это? Платон подошел к двери и решительно дернул. Заперто. Огонек за стеклом потух. Показалось? Он потоптался и решительно вытащил из кармана ключ. Надо проверить, чтобы спокойно спать. Без этого все равно не уснет, станет нагромождать одну несуразную думку на другую. Замок бесшумно провернул заботливо смазанный сердечник. Темнота впустила внутрь… Тихо, никого… Показалось… Три шага до прилавка и еще две секунды, чтобы зажечь знакомую лампу.

…Из-под прилавка на него уставилось дуло пистолета. На полу, притаившись, сидел знатный лисий малахай и злобно щерил желтые зубы. Касса оказалась вскрыта, свертки и книги валялись на полу.

– Ну все, – прошипел грабитель, – хана тебе. На хрена приперся, купчина?

– Я не купец, а приказчик, – зачем-то представился Платон, отстраненно заметив, что коричневый палец потянулся к курку.

Левая рука непроизвольно перебирала крупинки в раскрытом мешочке, пропускала сквозь пальцы. Это для простаков, подешевле, но хороший табачок, духовитый, его в последние месяцы только и спрашивали. Грабитель приподнялся, над прилавком показался острый нос с огромным фурункулом и неспокойные глаза.