Книга По степи шагал верблюд, страница 132 – Йана Бориз

– О! – Идрис не разглядел нагана, просто услышал звук, резво обернулся.

Вспышка озарила комнату, на таком расстоянии промахнуться было трудно. Следом, буквально сливаясь в один звук, прогремел второй выстрел, и Жока почувствовал, как дернулось тело, прислонившееся к его ноге. Гулко ухнула сталь, упав на пол. Траурный коршун мягко повалился поперек кабинетика. Евгений сидел, не понимая, не веря, что это не сон. Тихо. Темно. Спертое дыхание, бульканье на полу.

Он вскочил, зажег лампу и высветил всю картину. Идрис и Полина лежали голова к голове, оба с остекленелыми глазами. Черный удивленно раскрыл рот, а Поля улыбалась. «А застрели меня!» – эхом прозвенел ее голос.

Через месяц Евгений ехал в Грозный.

* * *

С тех пор потянулись месяцы и годы, когда семья жила порознь. Только успеет Айсулу с детьми приехать к месту службы мужа, как его снова переводят. Он увидел дерзкую красавицу Казань. Там подружился с сыном бывшего муфтия и даже попробовал поискать клад казанского хана, за которым со времен Ивана Грозного не охотился только ленивый. За четыре года Жока мало продвинулся на ниве кладоискательства, что неудивительно, учитывая, что человечество рыло в этом направлении четыре сотни лет, и все безуспешно.

За Казанью последовал Ставрополь, где в то время вовсю размахивал шашкой неугомонный Ванятко. Но тугая спираль политических недомолвок уже сжалась и вот-вот намеревалась безжалостно распрямиться, круша на своем пути и мораль, и судьбы. Евгений подал заявление о переводе в контрразведку. Служить в НКВД он больше не мог. Многие сослуживцы ушли кто куда. Встречаясь, много пили и отводили глаза, о работе вслух не говорили. Если прорывалась нервная нотка, ее старались побыстрее залить водкой. Так спокойнее. Никто вроде и не лез на рожон, но и постоянное замалчивание давалось нелегко.

В 1936‐м из кровожадного урагана ставропольской коллективизации его перевели под Красноярск.

– Ну и хорошо, – резюмировала Айсулу, – поехали на Север, пусть морозом остудит… – Она осеклась, не зная, какими словами обозначить всю ту неудобицу, которая уродливо скукожилась внутри, давила на легкие, которая выпячивалась наружу, как ее ни засовывай подальше в кишки.

– А ты не устала еще странствовать? – Он с любопытством заглянул в кофейную гущу глаз.

– Мне лишь бы у детей все было хорошо. А они радуются, когда приходит отец.

Айсулу редко говорила о любви, степняки так воспитывали своих дочерей. Но почему‐то Жока был уверен, что она не задумываясь пожертвует честью, свободой, самой жизнью ради него и детей. Читалось что‐то такое в предупредительных жестах, в том, как грела для него холодную постель, как вставала в пять утра, чтобы напечь свежих лепешек к завтраку, как пела перед сном, когда он приходил совсем уж не в духе. Знал, что простила ему всех случайных женщин и простит еще не одну. И ту самую первую Полину – тоже простила.

Оказавшись под Красноярском, он снова отправил прошение о переводе. Письма исчезали, как будто тонули в холодном Енисее. По выходным ездили на рыбалку с доброжелательным пузаном Валентином – коллегой и соседом, а в скором времени и сердечным приятелем. Евгений рассказывал ему про рыбалку на Ишиме, Иртыше, Сырдарье, какая рыба на что клюет, как рыбачат бреднем. На Енисее и Ангаре такое развлечение сулило мало удовольствия, так холодна вода северных рек, поэтому Валентин слушал, затаив дыхание и причмокивая от удовольствия.