Онлайн книга «По степи шагал верблюд»
|
– У тебя родится беленький жеребчик. – Эстебан доверчиво заглянул в лошадиные глаза. – Береги его, он хороший. Кобыла равнодушно понюхала его нечесаный затылок, приноровилась попробовать на зуб, но передумала. Видимо, показался больно сальным. Крестьяне продолжали возиться с колесом, на Эстебана не шикали. Пусть размахивает рукавами-крыльями, пусть шипит – не жалко. В Испании не принято брюзжать на юродивых. На противоположной стороне улицы показались две румяные сеньориты. – Герцогиня взяла в руки голубой веер, вы видели? Голубой, а не красный. – Эстебан метнулся к ним, разволновался. – Где твой веер, покажи-покажи? Какого он цвета? Почему без веера? – Пойдем со мной, Эстебан, матушка испекла эмпанаду[89]. – Темноволосая, тонкая, как вязальная спица, Эдит попробовала взять его за руку, но юродивый вырвался, убежал и уже издали крикнул: – У тебя вообще веера нет, а у герцогини много! Не ходи завтра на службу, слышишь, Эдита-сеньорита. Девицы пошли дальше, а историю голубого веера в тот вечер услышали еще десятки любопытных. Несчастный юродивый с детства видел интересных собеседников только в голубях, а волновался лишь о какой‐то донье Луизе. Пока горел огонь в родительском очаге, ему доставались и чистая одежда, и плошка мясной похлебки. С кончиной матушки стало хуже. Жители Дель-Кастро давно привыкли к безразмерной хламиде, бывшей когда‐то то ли женской кофтой, то ли мужским плащом. Его угощали паэльей, выносили молоко в глиняной крынке, осеняли крестом. Никого не трогала история голубого веера. И все‐таки самые внимательные из тех, на кого выливались ушаты нелепицы, озадаченно качали головами, мол, все‐таки какие‐то из голубиных историй и в самом деле происходили, только понять их непросто. Дель-Кастро примостилась домашней тапочкой спесивого Толедо едва в двух милях от его окаменевшего торса. В прежние времена фермеры исправно доставляли знаменитый хамон иберико[90]на толедские рынки, тем и жили. Сумеречная прохлада, поднимавшаяся из расщелины Тахо, ныряла в узкие улочки деревушки и задыхалась в них, погибала в неравной схватке с запахами скотных дворов и копчения. Дома в два или три яруса отворачивались друг от друга, закрывались глухими наружными стенами. Редкие заплатки окон кто‐то насадил неровно, без любви и забыл проштопать карнизами. По старинной, еще арабской традиции двор находился внутри, и уже там расстилались длинные ленты террас, забранные кружевом балясин, звенели голоса. Все улочки стекались спутанными нитями к карману центральной площади – туда, где храм, тоже старый, с вываливающейся наружу стеной, которую умельцы подпирали зубьями и бревнами, не давая окончательно оторваться. В тот день дон Игнасио с сыном вез запрещенные шалости советским солдатам: три бочонка домашнего вина, еще три пузатые бутыли в придачу, несколько копченых окороков, завернутых в два слоя промасленной бумаги, но все равно расточавших на всю улицу аромат гастрономического совершенства. В голодном 1938‐м такая телега равнялась целому состоянию. Но обратно она поедет с оружием и боеприпасами, потому дело того стоило. В неспокойные времена ни поесть, ни поспать без вороненого ствола под мышкой. Серо-коричневые камни, нештукатуренные и некрашеные, скучно пялились на тележников. На высоком крыльце цирюльни застыла старуха в черном – любопытствовала, управятся ли дотемна или будут жалобно скрестись к ней, прося подсобить масляной лампой или, того хуже, оставить таратайку под окном до утра. |