Книга По степи шагал верблюд, страница 145 – Йана Бориз

Назавтра капитан Лопухов, конечно, посмеялся над Артемом и заявил, что браки для советских военнослужащих в Испании не предусмотрены.

С заснеженных вершин, спрятавших многоликий Китай с его задумчивыми расписными пагодами, подул ветерок, теплым языком слизнул остатки снега в низинах. У подножия гор плескалась весенняя степь – океан с выпрыгивающими тут и там красноперыми рыбками цветущих маков. Вот Сиренкул наклонил горбоносую голову, и целая стайка приветливых лепестков исчезла в его разверстой пасти.

По степи ехал на верблюде путник в киргизской войлочной шапке с загнутыми кверху краями. Как надел такую полвека назад – подарок веселого Идриса, – так и не снимал, только менял на новую, когда прежняя совсем изнашивалась.

Каждый день старик ездил на своем верблюде в колхозное стадо, привозил детишкам свежий кумыс, молоко, шубат. Полезное и нехлопотное дело. Другого ему уже не доверяли – стар стал, восьмой десяток. Хотя глаза еще видели, а руки уверенно держали и лопату, и стамеску.

Он доставлял увесистые бидоны в детский приют, разместившийся в бывшем особняке князей Шаховских – с высокими двустворчатыми дверьми, когда‐то не желавшими открываться без скрипа. Мимо пышного старого сада Ишим все так же нес свои воды седому Иртышу; правда, часть деревьев вырубили, превратив в футбольное поле, но терраски, разбитые давным-давно трудолюбивым китайским караванщиком, остались нетронутыми. Кому взбредет в голову что‐то затевать на склоне? Так и росли прихотливым орнаментом туи в сложенных из речных голышей изощренных клумбах, каких не встретишь в рабочих палисадниках. Желтое опахало фонаря давно украли, на его месте горела тусклая лампочка, геометрический порядок парадной аллеи превратился в дремучие заросли. На втором этаже дома приютские спали, на первом – учились, во флигеле, где раньше гостил китаец, бытовали воспитатели, а повара готовили еду для неугомонной детворы.

Глафира так и не смогла оставить этот дом; после революции отсиделась у Карпа, за имущество не держалась: ни за скотину, ни за бархатные занавески, даже дом с лавкой отдала просто так. Новые власти побаивались косо на нее смотреть: все‐таки сестра одного красного командира и мать второго. Потом, правда, дом вернули назад, а лавка и вовсе в красной России не нужна.

Сама окрестила себя вдовой для чужих языков, но ни минуты в это не верила. Если бы ее Федя ушел навсегда, то дал бы ей знать, чтобы собиралась, не медлила. Раз молчит, не приходит во сне, не тревожит изнывшееся сердце, значит, надо ждать. А люди пусть называют вдовой, так проще, чем объяснять по сто раз и терпеть жалостливые взгляды.

Долгие шесть лет она ворочалась в одинокой постели: сначала сон отгоняли тяжелые думы о Федоре, потом о Жоке. Одни других страшнее. Чтобы не сойти с ума, продолжала ходить в усадьбу Шаховских, следить за порядком. Когда красноармейцы разграбили имение, складывала в мешки разорванные платья и сорочки, выметала щепки от разбитой мебели, грязь и труху грубых сапог. Самой первой привела в порядок бывшую опочивальню Елизаветы Николаевны, потом села на баул и заплакала. Слезы принесли облегчение. По одной комнатке вымела весь дом, пусть и голый, без портьер и диванов, а все равно родной. Сначала там планировали разместить сельскую управу, но староста Елизарий не позволил, усовестил: