Книга По степи шагал верблюд, страница 146 – Йана Бориз

– К чему барствовать, если господ сами поганой метлой выгнали? Вот дом, что я строил для свово Артемки, здесь и заседайте сколько влезет. А княжную усадьбу не троньте.

Старика послушали. И вправду, кому нужен огромный особняк, когда заседателей‐то всего три калеки? Карп Матвеич, ставший правой рукой Бурлака, а после и вовсе подавшийся в городское руководство, тоже кое‐кому подмигнул, где‐то предупредительно покашлял, с кем‐то вовремя выпил, и Новоникольское оставили в покое. Карп с Клавкой и детьми уехали, и Глафира зажила в их доме, вернее, в отчем, где провела детство. Неохота стало ей ходить по своим пустым комнатам, натирать лакированный столик для маджонга и выбивать пыль из бархатных портьер.

Когда Жока сообщил, что женился, она обрадовалась, думала, молодые приедут домой, снова будет кому варить каши и печь блины. И делянку начала обихаживать в ожидании голодных ртов. Не получилось по ее желанию: сын с женой кочевали с места на место, как и положено настоящим казахам, а до ее разносолов все никак не доезжали.

Каждое утро Глафира просыпалась в Карповой горнице – своей детской, той самой, где плакала по вероломному Семену, скрывая слезы от маменьки-покойницы, где училась ставить хлеб и делала уроки при свечах. Она шла доить очередную Марту в старый, но крепкий еще коровник, кормила кур и гусей, зачерпывая зерно из потрескавшейся бадьи, смастеренной то ли отцом, то ли дедом. Как будто не было всех этих удивительных лет, как будто Гланя заснула девочкой, а проснулась бабушкой.

Золотым сентябрьским утром она, как обычно, спустила ноги на домотканый половик, пощупала ступнями, не простыли ли половицы, и легко, как в молодости, пробежала в сени. Там набрала воды из тяжелой лохани, умылась, растопила печь. Одна или не одна, а попить с утра горяченького сам бог велел. Глянула в окно и обомлела: над ее собственным домом, немым, стоявшим который год в запустении, вился тоненький дымок. Никак воры? Она одернула боязливые мысли: разве воры станут топить печь? Да и брать‐то у нее нечего. Все ценное при себе, даже котелки со сковородками, а там только лавки вынести или печку разобрать. Накинув на плечи толстый оренбургский платок – подарок незабвенной Дарьи Львовны, выбежала на крыльцо. Точно, дымит ее печка, именно ее, ничья другая.

Она впрыгнула в старые Карповы валенки, чтобы побыстрее, чтобы не влезать в другую обувь, и побежала к себе, кутаясь в платок поверх домашнего платья. Сердце прыгало в груди, как будто собиралось выскочить изо рта и полететь впереди нее. Неуклюже запнулась о сползающий с ноги валенок, обругала его и себя, что не нашла времени на подходящую обувку, сбросила их посреди улицы и дальше бежала уже босиком. Ткнулась в запертую калитку, дрожащими руками еле‐еле высвободила тугой язычок щеколды из плена хитрой застежки – Феденькина задумка – и вбежала в засыпанный золотом двор. Добежала до крыльца, но не успела схватиться за ручку: та сама подалась вглубь, открывая темный проем сеней. В дверях стоял Федор – обросший и похудевший, с рукой на перевязи, но с теми же влюбленными глазами-смородинками.

– Заходи, чай привез. – Он улыбнулся и обнял ее здоровой рукой.

– Как? Что? Миленький мой! Не чаяла свидеться на этом свете! – Глафира рыдала в голос и целовала его в губы, в нос, в шею, куда придется, а он все крепче и крепче прижимал к себе ее раздобревшую, увядающую красоту.