Книга По степи шагал верблюд, страница 25 – Йана Бориз

Но сегодня ему вовсе не хотелось декорировать непослушный склон, его ждал разговор с Лю Шеном. Впрочем, пожилая княгиня о том догадываться не могла, а ее горничная тем более.

У Глаши тоже случился праздник: наконец‐то наведался из своих городских приключений оборванный и завшивевший Семен. Без улыбки, без гостинцев. Видно, не так‐то складно работалось в заполошном, суетливом городе.

Только поздним вечером под предостерегающее уханье филина новоиспеченный княжеский садовник смог добиться аудиенции у караванщиков. Разговаривал не Лю Шен, а сам Ахмат-ага. Говорил на смеси уйгурского и узбекского, а его китайский помощник переводил на всякий случай, хотя этим сомнительным языком он владел не лучше самого Чжоу Фана.

– Сабыргазы – уважаемый караван-баши. Он заболел – ты должен торговать. Ты не должен обманывать. Каждый может заболеть, обманывать нельзя.

Интересно получается. Сабыргазы тоже заболел? Наверное, заразился от Чжоу Фана! Вот и объяснение. А товар, оставшийся без пригляду, попросту растащили. Но зачем же обвинять помощника? Все видели, что он свалился первым.

– Я первым заболел и остался здесь. Я не могу отвечать перед хозяевами за то, чему не был свидетелем, – вежливо попытался оправдаться Чжоу Фан.

– Как не можешь отвечать? – Ахмат-ага вылупился непроницаемыми глазами, в которых мелькали отблески костра. – А кто отвечать? Сабыргазы заболел в степи, ты продал товар, потом заболел. Сабыргазы тебя здесь догнал, ты был больной, а товара не было. Где товар? Где деньги? Почему здесь сидишь у большого уруса? Почему не убегаешь, не прячешься?

Долго и бестолково разъяснял лопоухий неудачник свою версию похода – бесполезно, ему никто не верил. Выходило, что коварный Сабыргазы, провинившийся перед контрабандистами, рассчитался с ними товаром Сунь Чиана, а свалил все на всерьез захворавшего помощника. То ли выживет, то ли нет – все одно. Как теперь быть? Попутчики могли свидетельствовать, что Чжоу Фан не сношался в дороге с неизвестными, но они чужой товар не считали, за своим следили. Да и как не сношался? А отлучки вместе с Сабыргазы и по его поручению? Кто скажет, не сам ли мудрил-пестрил?

С тяжелой головой и печальным сердцем лег он в ту ночь под толстое верблюжье одеяло. Луна приветливо заглядывала в окошко, но в лицемерном свечении чудился вечный обман. Значит, все считают его виновным, предателем, недобропорядочным. И Сунь Чиан понес убытки. Ничего хорошего в Кульдже отныне не ждет. Проваливаясь в тяжелый сон, Чжоу Фан видел перед собой довольную ухмылку подлого Сабыргазы.

Утром он выбежал в сад с первыми лучами задорной летней зари и принялся разбивать прихотливую клумбу из пяти крошечных уступчиков, сбегающих к реке. Вдоль нее наметил лесенку из камней – после, если удастся, зацементирует. Таких в саду еще не водилось, Елизавета Николаевна будет рада. К обеду уже намечалось невиданное доселе украшение прибрежного склона. После наскоро сжеванной лепешки работа пошла быстрее: думать и высчитывать больше не требовалось, знай копай да таскай камни с землей. К вечеру Чжоу Фан отмылся от глины и чернозема и пошел к Дарье Львовне на урок, но предварительно отыскал Глафиру, поклонился ей и поинтересовался, не угодно ли старой княгине полюбоваться новым садовым декором. Той оказалась весьма кстати прогулка на вечернем воздухе.