Книга Игра перспектив/ы, страница 5 – Лоран Бине

Незадолго до описанных в романе событий, в 1556 году, Карл V передаст испанский трон своему сыну Филиппу II, а имперскую корону – младшему брату Фердинанду I. Франция, где правит теперь Генрих II, продолжит попытки восстановить влияние в Италии, но успеха добьется совсем в другой части Европы – в Кале, откуда в 1558 году заставит уйти Англию, для которой это была последняя территория в континентальной Европе, обретенная в средневековый период. Италию же французам почти полностью придется оставить. Все завершится в 1559 году Като-Камбрезийским миром, которым многие представители французской аристократии и военных останутся недовольны. Францию ждут внутренние распри, которые в итоге обусловят кровавые события Варфоломеевской ночи 1572 года и гонения на гугенотов.

Но это случится позже, а пока нам предстоит наблюдать, как в 1557 году правитель Флоренции Козимо I ищет выгодных политических союзов и пресе-кает смуту, желая получить от папы титул великого герцога Тосканы. Его усилия вознаградятся, правда значительно позже – в 1569 году, и это будет уже другая история.

И все же главные персонажи этой книги – не сильные мира сего. «Игра перспектив/ы» – роман о материях занимательных, он об игре ума и воображения, о том, что точка зрения порой неожиданным образом меняет восприятие, а каждый индивидуальный взгляд может быть отличен от других. Отсюда и название. Перед нами роман о смене культурных эпох и драме творчества. Вечные темы, не так ли?

И все-таки меня нельзя упрекнуть в неумении признавать ошибки.

Мои представления о Флоренции и флорентийцах были вполне определенными: они рассудительны, хорошо воспитаны, весьма вежливы, даже приветливы, но нет в них страсти, не знают они ни трагедий, ни безумств. То ли дело Болонья, Рим или Неаполь! Отчего (думал я) Микеланджело покинул родину и больше туда не возвращался? Рим, который он, кстати, всю жизнь поносил, оказался кладезем, столь ему нужным. А что другие творцы? Данте, Петрарка, да Винчи, Галилей! Беглецы и изгнанники. Флоренция создавала гениев, а затем изгоняла их или не могла удержать – потому и утратила блеск со времен славного Средневековья. Я был бы не против вернуться во времена гвельфов и гибеллинов, но чтобы в более поздние – увольте: мне казалось, что года после 1492-го, когда не стало Лоренцо Великолепного, там все угасло. Монах Савонарола не только погубил красоту, повелев Боттичелли сжечь свои холсты. Он свел на нет жажду идеала, подменив идеализм собственным зашоренным фанатизмом.

Что осталось после отъезда Леонардо и Микеланджело? Точнее – кто? Я не особо ценил всех этих Понтормо, Сальвиати Чиголи, а Бронзино с его фарфоровыми красками и жесткой манерой казался мне слишком сухим, слишком холодным. Ни один из этих маньеристов, думалось мне, не выдерживает сравнения с любым живописцем болонской школы, и Вазари был мне не указ: ловко же он впарил нам своих флорентийских собратьев! Сам я боготворил Гвидо Рени, полагая, что тот вознес красоту до предельных высот, достижимых человеком. Я отдавал флорентийцам должное: они умели рисовать, но мне не хватало экспрессии. Все было слишком сдержанным, слишком гладким. В глубине души я заранее предпочитал любого голландца!