Книга Игра перспектив/ы, страница 87 – Лоран Бине

Он вдруг на мгновение замер, перевел взгляд на свой Страшный суд и принялся декламировать: «О, смерть, твой мрак для плоти – эликсир, от слез и немощи он избавляет мир, от бремени забот всех праведных спасет». Я было решил, что безумие сейчас прекратится, что усталость наконец возобладала над страстью. Как бы не так! Вот я вижу его взгляд, горящий адской решимостью. Он подходит к центральному панно и заносит свой чертов резец, точно это кинжал. Чем выше поднято орудие, тем сильнее удар, поэтому я уже предвижу роковые повреждения, которые сейчас останутся. И тогда моя рука нащупывает молот, лежащий рядом с другим инструментом, и я, так же не помня себя, не раздумывая, молниеносно бросаюсь следом и ударяю его по голове, да так сильно, что он падает без чувств.

Долго ли я стоял в остолбенении, глядя на это скорбное зрелище? Не могу сказать. Но время – роскошь, которой я ныне лишен. Как вам известно, я неплохой живописец и искусство фрески мне не чуждо. В моей голове сохранилось то, что я видел, хватило одного взгляда, чтобы запечатлеть все в памяти. Я готовлю штукатурку, кладу ее на стену и полностью покрываю пострадавшие места. Краски приходится смешивать самому, потому что моего дорогого Урбино нет рядом, это самая сложная часть работы, поскольку мне неизвестно, каким способом смешивает их Якопо, чтобы добиться характерных для него пастельных оттенков. Переписываю Ноя. В работе моя рука всегда была быстра и тверда. Посредственный художник не сможет подражать мастеру. Мастеру непросто имитировать посредственность. Но Якопо – не посредственность, в своем искусстве он достиг совершенства, поэтому повторить его мне не составило труда. Я закончил работу и тут услышал, что он приходит в себя. Я наклонился к нему, чтобы убедиться, что с ним все в порядке – с учетом обстоятельств и удара молотом. Попытался приподнять его голову и увидел, что он приподнял веки. В его остекленелых глазах мерцало все то же адское пламя. Тут я все понял. Я уеду – приближался рассвет, и мне нужно было покинуть Флоренцию, пока меня не застали, – а через день или через неделю он все равно это сделает. Ничто не помешает ему уничтожить свой труд. И тогда Господь подсказал мне страшное решение. Я схватил резец и, прежде чем Якопо успел полностью очнуться, точным движением, воспользовавшись подробным знанием человеческой анатомии, вонзил инструмент ему в грудь, прямо в сердце, даровав столь желанное избавление. Смерть наступила мгновенно. Зато его творение было спасено.

Забрезжила заря, нужно было спешить. Я выбрался из города тем же путем, каким туда попал. Меня лихорадило, внутри все перевернулось от собственного деяния, я мчался через Тоскану подобно призраку, от одной почтовой станции к другой, навстречу убегающему в бесконечность горизонту, хладнокровие вернулось ко мне только в Орвието, откуда я добрался до Рима еще быстрее, чем проехал это расстояние накануне. В тот же вечер я появился в соборе Святого Петра. Не прошло и недели, как я получил ваше письмо с просьбой о помощи в поиске убийцы Понтормо.

Больше мне вам сказать нечего. Поступайте с этим признанием как вам угодно.

Флоренция, 27 июня 1557

Любезный маэстро, божественный Микеланджело, простите, что медлил с ответом, но был праздник Святого Иоанна, и на меня, как водится, легли заботы по подготовке. Вы же знаете, как оно во Флоренции устроено: ни недели без праздника, а организация, как правило, взвалена на мои плечи, отчего мне порой бывает крайне сложно, покончив с одними делами, браться за другие, которыми почтил меня герцог, и это не считая работ в палаццо Веккьо, ведь он для меня – что ваш собор Святого Петра, хотя я, конечно, не пытаюсь сравнивать свои скромные познания в архитектуре с вашими, превышающими все мыслимые возможности. В этом году палио оказались зрелищными как никогда, команда Санта-Кроче буквально вырвала победу у Санта-Мария Новелла.