Книга Игра перспектив/ы, страница 86 – Лоран Бине

С этим я смириться не мог. Я представлял его сбитые фрески и явственно видел, как осыпается мой потолок в Сикстинской капелле или, хуже, как его бездушно покрывают пачкотней негодные маляры. Я обязан был помешать преступлению. А еще хотел увидеть эти фрески. Якопо написал письмо тремя днями ранее, так что нельзя было терять ни секунды. Я решил немедленно отправиться во Флоренцию и боялся прибыть туда слишком поздно. Но ни с кем не мог поделиться этим планом, зная, что папа, удерживающий меня в Риме, словно я его пленник, этого не позволит, и точно так же герцог, прознай он, что я во Флоренции, ни за что не отпустит меня назад. Вам-то известно, как государи спорят друг с другом из-за несчастного Микеланджело, и каждый норовит присвоить себе право владеть мною, как будто я ценный товар, трофей, ставший для них предметом зависти, раб, чей жребий – повиноваться и делать, что велят. Поэтому я отправился в путь рано утром, никого не предупредив и сделав вид – на случай, если папа вдруг меня хватится, – что я в Орвието смотрю фрески Синьорелли. Я оседлал своего чистокровного арабского скакуна, который нисколько не потерял ретивости, и пустился галопом, так что был в Орвието уже через пять часов. Там передал животное заботам церковного сторожа и, даже не заходя в базилику, продолжил путь на почтовых лошадях. Откуда у чахлого старика вроде меня взялись силы скакать верхом двенадцать часов подряд, спешиваясь, только чтобы сменить коня на очередном отрезке пути? Видно, мне помогал Господь. Тем же вечером я добрался до Флоренции, натерев задницу кожаным седлом, измотанный, разбитый, смертельно уставший. Я воспользовался тайным проходом, который сам же проделал, не указав его ни на одном плане, когда Республика доверила мне строительство укреплений в преддверии осады 1529 года, и незамеченным пробрался в Сан-Лоренцо, точно вор, крадущийся вдоль стен.

Я застал Якопо за расписыванием ноги, и это показалось мне добрым знаком: быть может, приступ меланхолии миновал и он решил двигаться дальше? К несчастью, это было не так. Едва заметив меня, он с плачем бросился мне в объятия и стал благодарить Господа. Я же, пока он омывал слезами мое плечо и стонал, прижимая меня к себе, смог рассмотреть фрески, освещенные пламенем свечи. И в свою очередь возблагодарил Всевышнего. Тоскана, мать всего прекрасного! Я все понял с первого взгляда: отныне у Флоренции была своя Сикстинская капелла. Как, скажите на милость, мессер Джорджо, вы могли настолько заблуждаться? Или герцог имеет над вами такую власть, что и зрение подчинил? Эти фрески – чудо, возможное лишь дважды в столетие, а что толпа этого не понимает, так она и солнце, раз его не постичь, назовет тьмой. Несчастная Флоренция. Всевышний, должно быть, спит, коль скоро один человек присваивает себе то, что было даровано многим.

Я не мог сдержать восторга и восхищался, не скрывая изумления, а Якопо рыдал пуще прежнего. «Маэстро! Вы приехали! Приехали!» – восклицал он, весь дрожа. Он благодарил, целовал мне ноги. Говорил, что теперь, когда я увидел его произведение, он может спокойно умереть. Я попытался урезонить его, всячески успокаивал, убеждал, что он, напротив, должен жить и закончить начатое. Но на этих словах он пришел в ярость. Вырвался, отполз в сторону, схватил резец и с криком «После меня хоть потоп!» обрушился на фигуру Ноя. Он бил снова и снова, с каждым ударом фреска все больше осыпалась. Я попытался его остановить, но он меня оттолкнул, так что я упал на пол, а он продолжил уничтожать свое творение в приступе неуправляемой злобы. В замешательстве и ужасе я смотрел, как краска слетает со стен, а он все кричал: «На кой черт, ради чего я родился? Какое счастье будет ничего не видеть, не чувствовать!» Знать бы, что за чудо при этих словах разбудило в нем, всю жизнь державшем в руках лишь кисть, то неистовство, с каким скульптор все глубже вонзает в камень свой инструмент.