Книга Крик в темноте, страница 47 – Оливия Нортвуд

Стоя посреди темноты разрушенного номера, он чувствовал, как пылало его лицо. Внезапно возросла сила, сейчас он казался себе неуязвимым. Он был хорошо знаком с этим чувством, потому что множество раз сталкивался с ним на войне. Сейчас он хотел дать ярости выкипеть, хотел крови. Вынув из ноутбука флеш-карту, он достал из куртки ключи от машины и вышел на улицу. Холодный ветер с колючим мокрым снегом обдал его с ног до головы, но не остудил кровь. Он впечатал кулак в дверь, закрыв ее, и стесал кожу на костяшках пальцев о шершавую поверхность.

На шоссе машина быстро разогналась почти до предельной скорости. На дороге было пусто из-за гололеда. Он практически не ощущал сцепления с асфальтом, его «Додж» словно плыл по воздуху, виляя из стороны в сторону. Ему хотелось, чтобы машину занесло: «Крутани руль. Одно резкое движение, и все закончится». Но он не смог бы, несмотря на растущее желание. Он должен отыскать их всех. И тело дочери, что бы они с ним ни сделали. Мысль о том, что она, оскверненная, лежит где-то в лесу, совсем одна, убивала его, разрывала на части изнутри, терзала сердце металлическими крючьями стыда.

По рукам текла кровь. Она была всюду: на руле, на его одежде, на приборной панели, на ключах. От железистого запаха он стал задыхаться, изо рта вырывались незнакомые животные звуки. Он открыл окна, в салон ворвалась белая пурга. Неясные звуки сначала превратились в плач, а затем в крик – громкий, яростный, жалкий под конец. На шее вздулись вены, в глазах полопались сосуды, в уголках губ собралась слюна, как в пасти у бешеного пса. Поймав свой взгляд в зеркале заднего вида, он испугался.

Отъехав от мотеля на приличное расстояние, он остановился на обочине так резко, что едва не улетел в кювет. В лесистой местности снег уже покрыл дорогу и припорошил потемневшие ветви деревьев. Он до острой боли стиснул кулаки на руле и затряс его, а затем открыл дверцу и практически вывалился из машины. Его снова стошнило.

Он лег на спину, подставив лицо снегу, и закрыл глаза.

Два года. Прошло почти два года с тех пор, как он потерял ее. Он не думал, что ему может стать больнее, что когда-нибудь он сможет почувствовать каждый сантиметр своей, осиротевшей после ее ухода, души. Боль была такая, что он не мог дышать. Ему хотелось снять одежду, словно он умирал от гипотермии, хотелось содрать с себя кожу и вырвать сердце из груди.

Он выяснил, что существует такая боль, которую он не был способен вынести. Чтобы заглушить ее, он стал расковыривать раны на руках, но тело потеряло способность чувствовать. Снег обагрился кровью. Ночь прояснилась. Он открыл глаза и увидел над собой небо, усыпанное звездами, как солью. На востоке горизонт мазнуло бледно-желтым.

Голдберги жили в особняке на острове Мерсер в тупике Роанок-уэй. У них был собственный причал с качающейся на волнах ослепительно-белой яхтой, лодочный домик и ландшафтный парк на придомовом участке с фигурными кустарниками, открытым бассейном и развлечениями для детей. Зеленый коротко стриженный газон орошали водой разбрызгиватели, он казался мягким и бархатистым, на него хотелось лечь, раскинув руки в стороны. До переезда в Сиэтл Грейс каждое лето проводила в Спокане, в родительском доме. Она лежала на траве, урвав себе место, куда не доставали разбрызгиватели, и читала. Кэролайн, ее мать, обычно подбирала подол длинного домашнего платья из цветастой ткани, чтобы не намочить, и приносила ей тарелку с нарезанными фруктами или запотевший стакан с холодным напитком, даже тогда, когда она уже была взрослой. Холли бегала по участку, отпрыгивала от холодных брызг, смеялась и пускала мыльные пузыри. Иногда к ней присоединялись подруги, и тогда читать становилось невозможно, толпа громких девчонок-десятилеток единым организмом носилась вокруг нее, создавая слишком много шума, Грейс откладывала книгу и подставляла лицо солнцу. Слушая их визг и смех, она погружалась в сладкую дремоту, чувствуя, как от жары пылает кожа и плавится мозг, а настойчивые лучи посыпают ее скулы и переносицу веснушками.