Книга Монстр внутри, страница 120 – Оливия Нортвуд

Иногда ему казалось, что он умер в том амбаре или в пожаре, в котором сгинули его прошлое и отец Иезекииль.

Он поднялся с дивана, запрокинул голову, допивая остатки пива, и подошёл к духовке. Есть совсем не хотелось.

– К чёрту, – сказал он в пустоту.

Выключил духовку, вышел на улицу и прыгнул в фургон. Он собирался напиться в баре, куда обычно ходил с коллегами.

Ему нравились немноголюдные захолустные бары в Миссуле за то, что там никогда не встретишь незнакомца.

Шумные, разноцветно-кричащие модные пабы, круглогодично торгующие сносным пойлом и полезными закусками, были ему отвратительны.

Но вовсе не шум и полезная еда отталкивали его от хороших баров. Он не переносил толпу. Среди людей, в толчее и разноголосице, он чувствовал себя уязвимым, чувствовал принадлежность к чему-то, над чем у него не было власти, к тому, что не хотело его принимать, – к обществу. Стоило взглянуть на лица людей, которых мужчина так или иначе знал, на их двигающиеся челюсти, пустые глаза и идиотские улыбки, и в голове возникала одна и та же мысль: стадо глупых коров, непрерывно жующих свою вечную жвачку, медленно и послушно движется к скотобойне. И он – такая же глупая, простодушная корова – идёт вместе со всеми прямо в лапы смерти и ничего не может с этим поделать.

Многолюдные места он ненавидел ещё и потому, что завидовал. Потому, что все эти люди напоминали ему о том, что он одинок. Он прекрасно понимал, что есть проблемы и куда серьёзнее, но по-настоящему заботило его только одиночество. Он жалел себя совершенно по-детски, упивался обидой на всю эту непримиримую толпу, не слушая доводы уже помутившегося рассудка. Из-за этой жалости к себе и зависти к другим, к цельным мужчинам и женщинам, которых не воспитывал розгами священник или ремнём мамин бойфренд, ему становилось тошно от самого себя.

И именно поэтому он ненавидел шумные городские заведения.

Уже за стойкой в баре, где его хорошо знал бармен, он заказал пинту пива и солёные орешки.

– Привет! – За спиной он услышал Сьерру Нэш, дочь Майкла, и подумал, что её не должны пускать в бары, ей недавно стукнуло двадцать. – Мне жаль, что так получилось. С увольнением. Папа рассказал.

Он пожал плечами и уткнулся взглядом в миску солёных орешков, когда бармен поставил её рядом с бокалом его пива.

– Могу я тебя утешить? – Она приблизилась к нему и потёрлась носом об его шею.

Он тяжело сглотнул – в штанах стало тесно. Он не заметил, как её рука оказалась у него между ног.

Очнулся он, когда Сьерра затащила его в туалетную кабинку, задрала короткое платье до талии и повернулась спиной.

В какой-то момент он обхватил шею Сьерры руками, и сначала ей это даже понравилось, но, когда он надавил сильнее, она вцепилась ногтями в его запястья. Сьерра напряглась, хватая ртом воздух, и стала вырываться.

– Совсем охренел, придурок? – держась за горло, спросила она.

Мужчина стоял, прижавшись затылком к холодной кафельной стене. Он был слегка дезориентирован, но не чувствовал себя уязвимым. Он чувствовал свою власть над ней. Он мог задушить её в этой грязной кабинке, мог сделать с ней всё, что хотел, но не стал. Жизнь Сьерры была в его руках, и он испытал сильную эмоциональную и физическую разрядку за всё время, всего лишь думая о том, как её хорошенькая тонкая шея с хрустом ломается под его пальцами.