Книга Закат, страница 140 – Дэниел Краус, Джордж Эндрю Ромеро

На свою беду, Федерико, Рид, Стюарт и Мэнди скрылись, прихватив уйму коробок с лапшой быстрого приготовления, шестнадцать упаковок растворимого какао, четыре бутылки вина, два пакетика сахара, бутылку кленового сиропа и пригоршню бульонных кубиков.

Их, конечно, поймали и заперли прямо там, на складе. В Форт-Йорке, по замыслу, не было тюрьмы. Нисимура утверждал, что потеря общественного статуса была куда более эффективным наказанием. Но более озлобленные индивидуумы приняли решение еще до того, как большинство проснулось, и поэтому четверка вот уже шесть дней томилась в заключении. Им приносили еду и воду и разрешали сходить по нужде, надев кандалы, оставшиеся от порабощенных зомби. Но почему даже эта мера не оказала должного воздействия?

Линдоф злорадствовал: будь он здесь главным, эти цепи остались бы на виновниках навечно.

Завтрашнее голосование не касалось Блокгаузной Четверки. Предположительно, смысл был в том, чтобы вынести вотум недоверия Совету хранителей форта (такой вот эксперимент по улучшению качества жизни). Вотум позволил бы навсегда изгнать Федерико, Рида, Стюарта и Мэнди. Но любой, у кого есть глаза, мог увидеть истинную цель голосования. Весь смысл был в укреплении общественных позиций Ричарда Линдофа.

Он забрался на короб. Линдоф был далек от грациозности. Мужчине было под шестьдесят, и он был не в форме. Из-за короткой ноги и иссохшей руки вскарабкаться на постамент ему помогали четверо человек. Но Линдоф знал, как обращаться с толпой. Поднявшись на ноги, он победоносно поднял кулак над головой, демонстрируя свою борьбу за триумф. Его поприветствовал слаженный хор, и Личико испуганно содрогнулся. Он знал имена каждого из этих людей: так сказывалась на нем специфика репортерской работы. Но сейчас, когда азартные огоньки плясали у них в очах, когда свет то и дело скользил по чьему-то оскалу… сейчас Личико сомневался в том, что знает здесь хоть кого-то по-настоящему.

Толпа успокоилась только тогда, когда Линдоф сделал жест здоровой рукой, дав понять, что готов говорить. Когда шум утих, Личико снова почувствовал боль от потери Шарлин. Однажды, прогуливаясь с Личиком и заметив Линдофа сотоварищи, она пробормотала:

– Если бы только они знали о нем то, что знаю я.

Личико – как всегда, бесхитростный – спросил, что она имеет в виду.

Шарлин, однако, была честным человеком, придерживающимся давнего принципа Мутной Заводи: кто старое помянет, тому глаз вон.

– Люди, бывает, меняются, – сказала она. – Может, я зря меряю Линдофа старой меркой. С тех пор столько всего произошло… всякое бывает.

Но в голосе ее сквозило сомнение, и Личико пожалел, что не вытянул из нее тогда правду. Он вспомнил Шарлин такой, какой она была в ту волшебную ночь, – лежащей на полу в столовой, опьяненной надеждой, сияющей ярче всех свечей; ее покрытое шрамами лицо светилось весельем, а светлые волосы сверкали, будто лучи солнца.

Боже мой, сказала бы Шарлин, если бы верила в Бога. Но она не была уверена, верит ли, даже сейчас, когда у нее кружилась голова и не было сил. Боже мой, хоспис был прекрасен с перспективы этих летящих – нет, парящих носилок. Отдельные части композиции, скорее всего, пугали бы, но в совокупности они вызывали не гнетущее отчаяние, а вдохновение. И во время учебы, и работая в морге с Луисом, Шарлинпровела в компании мертвецов бессчетное количество часов, но никогда не думала, что ее забота о них перерастет из телесной в, скажем прямо, духовную. Жизнь действительно знает, как удивить наивную девушку.