Книга Закат, страница 158 – Дэниел Краус, Джордж Эндрю Ромеро

– Потанцуем?

Ты понимаешь, что даже учиться здесь не нужно, это не то что родиться визжащим поросенком – тут у тебя сразу как будто есть все необходимые знания, потому что здесь сошлись в одной точке жизнь и смерть. И как же ты удивляешься, узнав, что эти два «государства» не стоило разделять никогда. Ты понимаешь, что на голубом шаре, по которому ты когда-то ползала, произошло не что иное, как визит высшей формы жизни. Зомби. Смертежизнь. Каждый зомби умер своей уникальной la petit mort, и теперь «ты», «ты» и «ты» – это просто еще один способ сказать «мы». И тебя, бывшую женщину, приглашают принять участие в этом начинании, и ты счастлива и благодарна. А потом кончик языка как будто соскальзывает с электрошокера, и что-то нарушается. Это неправильно… хотя нет, очень правильно. И представление о себе как о чем-то бесформенном снова меняется на физическую форму. Только посмотри, твоя грудь, твой живот, твои руки, твои бедра, твои ноги, твои ступни. Танца не будет, и это тебя расстраивает, но ты не позволяешь себе ни всхлипа. Ты могла бы разбить голубой шар вдребезги, но смиряешься с рецидивом. Те, чьей частью ты ненадолго стала, преподнесли тебе тот самый урок, что ты видела на табличке над дверью бывшего босса и бывшего любимого. «ЭТО МЕСТО, ГДЕ ЖИЗНЬ ПРОДОЛЖАЕТСЯ», ну или «ЭТО МЕСТО, ГДЕ СМЕРТЬ РАДА ПОМОЧЬ ЖИЗНИ».

Здесь и сейчас мертвые с радостью пришли на помощь, и теперь ты должна жить ради обещания, что расскажешь им: если бы мы работали как единое целое, секреты нашего великолепного, изменчивого, захватывающего мира могли бы стать нашими. И ты, женщина, избрана, чтобы рассказать им, если сможешь вспомнить все, когда проснешься. Мир мог быть наш.

Шарлин Рутковски не умерла.

Она ощутила вкус. Что-то похожее на грязь и керосин, немного цветочное, чуть сладковатое. Затем она ощутила густой, маслянистый запах. Наконец, почувствовала руку, зажавшую рот, пальцы, впившиеся в щеки. Шарлин пошевелила челюстями. Высунула язык и исследовала маленькие дырочки, просверленные в кожаном фиксаторе. Да, рот он закрывал. Сквозь слипшиеся ресницы, не желающие открываться, Шарлин увидела свои скованные запястья и лодыжки. Все было как в тумане, но вот она почувствовала, что к правому виску прижали тупым концом холодное железо.

Пневмопистолет. Шарлин сама прикладывала его к десяткам висков. Она была в «прощальной комнате». Она умирала. И вот теперь пришла очередная смерть – так быстро, так стремительно.

– Стой!

На нее тяжело грохнулось чье-то извивающееся тело. Этта Гофман. Шарлин почувствовала, как у них обеих перехватило дыхание. Она была уверена, что никогда в жизни меланхоличная библиотекарша не делала ничего так резко. Удивительно, что у нее не хрустнули сухожилия. И все же вот она Гофман, распростершаяся в стоматологическом кресле, не боящаяся подхватить из слюны Шарлин инфекцию. Она так сильно ударила по пневмопистолету левой рукой, что трижды попала Шарлин по уху, и этого более чем хватило, чтобы развеять эффект ивовой коры, ментола и перца чили.

– Ох. – Это было первое слово Шарлин после воскрешения.

Гофман усадила Шарлин в кресле. Гофман побледнела, лоб покрылся испариной, и она наклонилась так низко, что Шарлин могла бы укусить ее, если бы захотела. Но не стала.