Книга Леденцы со вкусом крови, страница 119 – Дэниел Краус

Он прибавлял ход – грузовик прибавлял ход. Он шумел громче – грузовик шумел громче. Вилли подгонял себя вслух теми же фразочками, с помощью которых когда-то заучивал ноты скрипичного ключа, басового ключа, первые пять книг Библии; и его пронзительный, отчаянный голос выдавал в нем все: что он низкорослый, хилый, бестолковый. Может, у него за спиной был грузовик-убийца, может, нет, может – придурки-Джонсоны с их придурочным патрулем. Последний вариант пугал больше всего. Ведь если в приближавшейся машине сидели обеспокоенные родители, то они бы увидели, как он убегает, и остановились бы спросить: «В чем дело, заинька?» А он бы так и продолжал бежать, ведь, обернувшись, увидел бы свое отражение в пассажирском окне: однорукого мальчика без продуктов, промокшего до нитки, дрожащего и маленького, – нет, крошечного! – и, хотелось бы ему того или нет, они бы сгребли его в охапку, затащили в машину и отвезли прямо домой. И затрогали бы с ног до головы, как Реджи и Джеймс, когда обвалился подъемник. Он был не готов к такому контакту, ни в тот момент, ни вообще.

Увидев качели-покрышки семейства Харперов, а следовательно, и путь домой, он снова выпалил: «Мерзкие остатки мяса». Дом был рядом, а Вилли предстояло объяснять, куда делись деньги и еда. Но правду он не раскроет. Эту правду он обронил вместе с молоком, маслом и яйцами. Это правда беспомощного ребенка, и он открестится от нее, обязательно, он дал себе слово. Это происшествие, этот неудавшийся поход за продуктами, эта то ли погоня, то ли нет, принадлежала ему, и он этого не выдаст. Он не расскажет никому.

– Реджи!

– Что?

– Думаешь, он разозлится?

– Кто, Вилли?

– Да.

– Да какая разница? – после раздумий сказал Реджи. – Он никогда не узнает, что мы здесь, наверху.

– Да, но это егодомик на дереве.

– Это былего домик на дереве. Он больше не может им владеть, и знаешь почему? Потому что нельзя владеть тем, что нельзя потрогать. Так же, как нельзя владеть солнцем и луной. Мы пытались. Ты придумал идею с подъемником, отличную идею. Но посмотри правде в глаза. Он больше никогда сюда не попадет. Он уже, поди, и забыл, что тут внутри.

– Может, еще попробуем? Поднять его как-нибудь. Совместными усилиями.

– Невозможно. Помнишь, как трудно было выпихнуть его в школьное окно? Я думал, он убьется. Нам ни за что не затащить его на эту верхотуру. Он упадет и свернет шею. И тогда нам будет совсем худо.

На какое-то время повисла тишина. Час был поздний, комендантский, и Джеймс опасался, что родители обратят внимание на бой старинных отцовских часов, который должен был раздаться с минуты на минуту, но мальчики лежали на спинах на полу домика Вилли Ван Аллена. Они почти соприкасались головами, чтобы любоваться небом через прямоугольную прорезь, которую много лет тому назад проделал в крыше мистер Ван Аллен. Над крышей качались ветви, чернее самой ночи, а еще выше блестели гвоздики звезд.

На стене перед ними висела огромная картина Мэла Германа, которую они украли из школы. Она висела там уже несколько недель, и оба мальчика, вместе и поодиночке, долгое время изучали ее бесчисленные детали. Реджи говорил, что она похожа на чертеж. Джеймс опять и снова вглядывался в машину, которая давит человечка, и по какой-то причине настаивал на том, что это – карта. Если бы, по его словам, они ее расшифровали, то она привела бы их к разгадке.