Книга Его версия дома, страница 3 – Хантер Грейвс

Уголки губ дернулись. Дочь... семья...

Семья это... Это хорошо...

И вдруг пустыня исчезла.

Вместо вони гари — запах её духов. Вместо хруста песка — смех, звонкий и беззаботный. Маленькие тёплые ладони на моей щеке, на шраме: «Пап, а ты возьмёшь меня?»

Её губы, шепчущие моё имя сквозь поцелуй: «Коул, отпусти, ужин подгорит…»

А потом… потом вой.

«УЙДИ! ТЫ — МОНСТР!»

«ТЫ БОЛЬШЕ МНЕ НЕ ОТЕЦ!»

Сильный толчок в плечо вернул меня в ад. В Мексику. К огню. Передо мной стоял Кертис, его тяжёлый взгляд буравил меня насквозь.

— Опять? — спросил он без эмоций. Опять. Словно снова упал в болото. В трясину моей собственной головы.

— Херня, — буркнул я, отряхивая несуществующую пыль с рукава. — Возвращаемся. Пусть добивают.

Кертис не отводил взгляда.

— Когда-нибудь это всё настигнет тебя, Коул.

— Пусть попробует, — прошипел я. — Посмотрим, кто кого сожрёт.

Развернулся и пошёл к вертолёту, чей рёв уже заглушал треск пожара. Песок забивался в сапоги.

Огонь трещит за спиной.

Пора возвращаться.

Куда?

К моей семье.

Кейт

«Иногда чудовища живут не под кроватью, а в голове. И чем громче ты просишь их замолчать — тем сильнее они шепчут».

— Аноним.

Детям часто задают вопрос: «О чём ты мечтаешь, малыш?»

Обычно ответы звучат как сказка. Кто-то хочет полететь в космос. Кто-то — встретить Санту Клауса. Кто-то — получить огромный набор «Лего» и построить из него свой идеальный мир.

А я...

Я просто хотела тишины.

«Я хочу закрыть свою голову, — шептала я, задыхаясь от слёз. — На маленький замочек. Чтобы эти противные голоса больше не могли туда попасть».

Мне было шесть.

И я уже знала, что внутри меня что-то живёт. Что-то, что дышит в темноте и шепчет, когда я остаюсь одна.

Первый психотерапевт был мужчиной. Он улыбался слишком часто — как будто боялся, что его улыбка сорвётся и покажет что-то другое, хищное. Он сказал маме, что я «эмоционально восприимчива» и «склонна к навязчивым образам».

Я просто молчала. Потому что если бы я сказала правду, меня бы не отпустили домой.

Так началось моё лечение.

Четырнадцать лет — белые стены, запах антисептика, мягкие кресла и холодные руки, которые проверяют пульс, будто боятся, что я перестану дышать.

Я выросла в стенах клиники, принадлежащей моему отцу — генералу Ардену.

Не дом. Не убежище.

Лаборатория.

Мне давали таблетки — круглые, овальные, розовые, белые. У каждой был свой вкус: мятный, металлический, горький, сладкий. Они обещали покой.

Но покой не приходил.

Сны всё ещё были — липкие, как кровь на ладонях. В них кто-то шептал моё имя. Иногда я видела своё отражение, которое смотрело на меня с другой стороны зеркала и улыбалось, когда я плакала.

За все эти годы я поняла одно: никакие таблетки не могут вылечить голос, если он — часть тебя.

Они пытались заглушить его — я чувствовала, как мой разум вязнет, как будто кто-то закатывает мне вату в уши. Но внутри становилось только тише... и страшнее.

Потому что тишина — не спасение. Это ожидание.

Перед тем, как он заговорит снова.

Каждое утро начинается одинаково — с глухого гула в голове, как будто кто-то там наверху ходит по потолку и шепчет. Не громко, но достаточно настойчиво, чтобы я не могла притвориться, что не слышу.

Психотерапевт говорит, что это — тревога.

Что у каждогоиз нас есть внутренний "сосед", который иногда шумит, когда ему страшно.