Онлайн книга «Его версия дома»
|
— Из дневника Коула Мерсера Я буквально запрыгнул в машину, дверь захлопнулась с глухим, оглушительным ударом, словно я запирал за собой прежний мир, оставшийся за спиной. Ключ в замке зажигания дрожал. Проклятая дрожь шла изнутри, из какого-то глубинного центра. Зазор между металлом, мной и всем остальным вдруг исчез. Я был оголённым нервом. Кейт. Её имя выжжено в черепе раскалённой иглой. Не мыслью — физической болью. Я вдавил газ в пол. «Тахо» рванул с места с визгом шин, сорвавшись с идеальной брусчатки подъездной дороги. Скорость не приносила облегчения. Она лишь сильнее вбивала в меня этот образ. Каждый удар сердца гнал по венам не кровь, а её имя. Кейт. Кейт. Кейт. Кейт. Кейт. Руки на руле были чужими. Правая — та самая, что лежала у неё на плече, — горела. Я сжал руль так, что кожа на костяшках натянулась. Отлично, это боль. Боль — значит я чувствую. Мне казалось, я до сих пор ощущаю под пальцами тонкую ткань её платья, а под ней — хрупкую, но упругую кость. Холодок её кожи, проступивший сквозь материал. Этот контраст — внешняя прохлада и та внутренняя, дикая жизнь, что должна в ней пульсировать. Она вырезала скальпелем всех из моего сознания. Маргарита, Милена, Блейк, Мария, Стефани, Шарлотта, Эмми, Амелия… Всех этих жалких, треснутых, ненужных кукол. Их лица расплылись, как грязь под дождём. Осталась только она. Чёткая, ясная, как отпечаток на сетчатке после вспышки. Я ехал по тёмной дороге, но перед глазами стояла не дорога. Её лицо. Не просто красивое — идеальное. Не в том прилизанном, кукольном смысле, как у её сестры. Нет. Идеальное в своей… завершённой недосказанности. Тёмные волосы. Не просто чёрные. Иссиня-чёрные, как крыло ворона под полярной ночью, такие густые, что, кажется, в них можно утонуть. Они хранили в себе всю тьму мира, всю ту тишину, о которой я мечтал. И глаза. Боже правый, эти глаза. Глубокие, как колодцы в забытой деревне. В них не было дешёвой наивности. Была искренность, выстраданная, как шрам. И за ней — боль. Не кричащая, не истеричная. Тихая, древняя, въевшаяся в самый фундаментдуши. Боль, которая не ломает, а закаляет. Которая превращает человека не в жертву, а в… в материал. В самый совершенный материал. Я почти услышал её голос снова, тихий, ровный, без дрожи: «Мне двадцать лет. Учусь на юрфаке…» Каждая клетка моего тела отозвалась на эту фразу судорогой желания. Двадцать.Самый расцвет. Тело, отточенное спортом — я видел это в линиях её плеч, в упругости, с которой она держалась. Волейбол. Значит, сильная. Выносливая. Может выдержать. Мои мысли понеслись вперёд, опережая машину, грязным, лихорадочным потоком. Её рост. Невысокая. Хрупкая на вид. Но это обман. Я видел бедра, даже скрытые тканью платья. Крепкие, округлые, созданные природой не для бега по полю с мячом, а для одного. Широкий, правильный таз. Идеальный сосуд. Она может рожать. И не одного. Много. Целую плеяду сыновей. Моих сыновей. С её выносливостью, с её молчаливой силой, с её тёмными, непроницаемыми глазами — и с моей волей, с моей кровью, с моим наследием. Я представил это с такой ясностью, что в паху туго и болезненно дернулось. Её живот, округлый, тяжёлый, полный моим семенем. Её грудь, налитая молоком. Она стоила бы на кухне моего дома, у моей плиты, тихая, послушная, её тело отмеченное моими знаками, распухшее от моего плода. И та самая боль в её глазах — она бы нашла наконец свой смысл. Стала бы не просто страданием, а почвой. Плодородной, тёмной почвой, в которую я посеял бы свою династию. |