Книга Его версия дома, страница 61 – Хантер Грейвс

Когда судороги отпустили, я остался стоять, обвисший, смотря в сливное отверстие. И прошептал в тишину, в пустоту, в своё же оправдание, которое рассыпалось в прах:

— Это был спектакль… — голос сорвался, стал тихим, детским. — Просто… чтобы спасти.

Но слова повисли в воздухе мокрыми, грязными тряпками. Они ничего не весили. Потому что я помнил не результат. Я помнил процесс. И процесс этот пах не спасением. Он пах соблазном. Соблазном тёмной, простой, животной власти, которую я так боялся и так досконально изучил, что теперь мог воспроизвести с пугающей точностью.

Я выпрямился, с трудом. Посмотрел в зеркало ещё раз. Ухмылка сползла. Осталось только пустое, измождённое лицо человека, который только что заглянул в бездну внутри себя и увидел, что бездна… улыбнулась ему в ответ. И этот образ, этот отпечаток, было уже не смыть никакой водой.

Холодный воздух обдал влажную кожу, выгоняя меня из плена кафеля и пара в еще более масштабную тюрьму — гостиную. Я остановился на пороге, тяжелое дыхание разрывало грудь, и я оглядел эту вымершую, безжизненную зону комфорта, построенную на пепле наивных надежд. И тут до меня дошло кое-что, что было похуже всех моих внутренних тирад о растущем сходстве с Коулом.

Здесь, в этих идеально выверенных, пустых квадратных метрах, не было даже возможности спасения. Не было тихого голоса, который окликнул бы меня с кухни, спросил, почему я мокрый, или просто заметил бы странный, отрешенный блеск в моих глазах. Не было чьего-то дыхания в такт моему, чьего-то тепла в другом конце дивана, чьего-то невинного смеха, способногоразбить ледяную скорлупу моих мыслей.

В моей проклятой, выжженной жизни был только один человек. Тот, кто не ушёл, не сломался, не отвернулся. Не из благородства — из простой, животной логики стаи. Он вошёл в мою жизнь, когда она уже почти превратилась в статистику, и прирос ко мне, как вторая половина чудовищного целого. Не брат. Не друг. Соучастник. И спаситель.

Память накрыла меня внезапно, как песчаная буря — не картинками, а ощущениями. Невыносимая жара, въевшаяся в лёгкие навсегда. Запах пыли, пота и чего-то сладковато-гнилого на ветру. Гул. Постоянный, низкий гул тревоги и далёких взрывов.

Афганистан.

Уверенность — коварная штука. Она не делает тебя неуязвимым. Она заставляет забывать, что ты вообще уязвим. Я уже не был лейтенантом Ричардсон, дрожащим над жгутом. Я был капитаном Ричардсон. Солдат-врач. Тот, кто и спасал, и убивал, потому что в том дерьме грань стиралась до состояния туманной дымки на горизонте. Я выжил в десятках патрулей, в нескольких засадах. Научился читать тишину, как книгу. Думал, что прочел её до конца.

Мы возвращались на базу после трёхдневного рейда в горах. Усталые, пропахшие потом и порохом, но целые. Расслабленные. И это была ошибка. Самая древняя и самая смертельная.

Снайперский выстрел не похож на звук из кино. Это не громкий хлопок. Это короткий, сухой щелчок, будто ломают толстую ветку где-то очень далеко. И только потом приходит понимание.

Он попал мне в бок, чуть ниже разгрузки. Не в сердце, не в позвоночник. Война редко бывает милосердной, но иногда она просто небрежна. Удар был тупым, сокрушительным, как удар кувалдой. Я не упал сразу. Стоял, глупо глядя на быстро расползающееся тёмное пятно на камуфляже, пытаясь сообразить, откуда взялась эта внезапная, леденящая слабость в ногах. Потом колени подкосились, и я рухнул на острые камни склона.