Книга «Килл-сити»-блюз, страница 141 – Ричард Кэдри

— Как ты это сделал?

Держа нож у горла, я затаскиваю его в гараж и откидываю капюшон с лица. Произношу несколько слов худу, и чары спадают. Я снова я.

— Я сделал это, потому что я Сэндмен Слим, и я в паре секунд от того, чтобы превратить тебя в бутерброд с колбасой.

Он отшатывается, скорее удивлённый, чем напуганный. Я хватаю его.

— Что выберем, генерал? Хельхейм, или я могу оставить твою тушу здесь, чтобы торговец разделал её и насадилна вертел на рынке.

— Говорю тебе. Он в нескольких днях пути отсюда.

— Полагаю, там есть свет.

— Что ты имеешь в виду?

— Свет. Достаточно света, чтобы отбрасывать тени в трещинах во льду и горах.

— Конечно. Много теней.

— Тогда это не займёт дни. Развернись и прижмись спиной к передку байка.

Я протягиваю ему два коротких куска верёвки.

— Привяжи каждую ногу к передней вилке.

— Что ты собираешься делать?

Я бью его в солнечное сплетение. Это заставляет его согнуться пополам и мотивирует, не разгибаясь, привязать себя к байку.

— Будет вот что. Я собираюсь кое-что попробовать, потому что у меня сжатые сроки. Что ты будешь делать — это старательно думать о Хельхейме, а я щёлкну каблуками, и мы в мгновение ока окажемся там.

Он заканчивает привязывать ноги и разгибается.

— Ты и правда чокнутый, как и говорят.

— Нет. Чокнутый — это когда я переломаю тебе руки и ноги и похороню заживо, просто из любопытства, сможешь ли ты выбраться. Хочешь поиграть в эту игру, генерал? Держу пари, я смогу найти в продаже пару лопат.

Он машет головой, с прояснившимся взглядом. Ничто так не отрезвляет, как уверенность в собственной неминуемой смерти.

Я протягиваю ему лоскут ткани.

— Завяжи глаза. Туго. Если я решу, что недостаточно туго, то просто вырежу тебе глаза, чтобы ты не видел, как мы туда доберёмся.

— Завязываю, — говорит он сквозь стиснутые зубы.

Убедившись, что он не играет в опоссума, я кладу одну из его рук на руль.

— Привяжи свою руку. Крепко. Если свалишься, тебя переедут.

Он вынужден пользоваться одной рукой и зубами, но справляется. Мне приходится помочь ему привязать другую сторону, удерживая нож у его горла. Это нелегко для нас обоих. Когда мы заканчиваем, он оказывается растянутым звёздочкой спереди адовского байка.

— Как тебе там? Уютно?

— Ты чокнутый. Нас увидят. Ты разобьёшь байк и убьёшь нас обоих.

— Единственное, что может нам навредить, — это если ты не будешь думать о Хельхейме. Если мы окажемся где-то в другом месте, ты станешь дорожной пылью. Ясно?

— Ясно.

Я завожу байк и проверяю, чтобы ноги моего нового лучшего друга не касались колёс и дороги. Убедившись в этом, я сажусь на байк, включаю первую и делаю разворот на сто восемьдесят градусов. На другой стороне улицы сгоревший продуктовыймагазин отбрасывает прекрасную густую тень.

— Думаешь о Хельхейме? — кричу я, перекрывая рёв двигателя.

— Да.

— Надеюсь, что так. Поехали.

Я жму на газ и разгоняюсь, пересекая улицу, едва не задевая по пути заднюю часть велорикши. Когда они у них появились? Беспокоиться уже поздно. Стена быстро надвигается. Надеюсь, мы не окажемся в адовском Фресно[133].

И затем мы скользим по льду. Заднюю часть начинает заносить, так что я выжимаю газ, чтобы выровняться. Когда это удаётся, я сбрасываю газ и ползу вперёд на второй передаче. Я бывал в холодных местах, но это просто смешно. Ветер дует с высоких заснеженных вершин. При каждом выдохе мороз моего дыхания едва не покрывает мне лицо. Я уже практически ощущаю, как в носу и уголках губ образуется лёд. Руки немеют. Если мы не доберёмся в ближайшее время куда-нибудь, всё закончится обморожением.