Книга Фонарь Джека. 31 история для темных вечеров, страница 196 – Александра Рау, Анна Щучкина, Анхель Блэк, и др.

Настя вздохнула, встретившись взглядом с бледным двойником в оконном стекле. Во дворе уныло завывал ветер, срывал с оголившихся веток последние редкие листья, бросал на подоконник горсти летучих ясеневых семян. И тут ее осенило. Настя вскочила, заставив маму прерваться на полуслове.

– Что случилось, доченька? Что там такое?

Она не ответила. Прижавшись почти вплотную к оконному стеклу, во все глаза смотрела во двор, на деревья.

– Мам, у меня глупый вопрос, но ты не удивляйся, просто ответь, пожалуйста. Что за деревья растут у нас во дворе?

– Деревья? – растерянно переспросила мать. – Да обычные… Высокие. Листья ажурные, семена их вон летают везде. То ли ясени, то ли клены, я уже сто лет внимания на них не обращала. Хочешь, сейчас в поисковик забью, уточню название?

Настя молча покачала головой. Не было никакой необходимости уточнять название этих деревьев: их вытянутые тонкие силуэты абсолютно не походили на привычные ей каштаны. Те, раскидистые, кряжистые, до поздней осени держались за ржавые пятипалые листья и забрасывали двор колючими зелеными мячиками с глянцевыми орешками внутри. Настя отлично помнила, как сидела в их тени с книгой, волнуясь перед вступительными экзаменами, а еще как дворовая детвора вечно устраивала «перестрелки» каштановыми плодами, за что непременно получала нагоняй от кого-нибудь из взрослых. Она помнила шершавость коры и сладкий запах белых свечек-соцветий. Вот только внезапно все эти воспоминания оказались ложью.

– Доченька, ты бледная такая, присядь лучше.

Мама обняла Настю за плечи, усадила за стол, принялась заботливо обмахивать кухонным полотенцем. Настя выдавила улыбку, лишь бы ее успокоить, но реальность, раз давшая трещину, продолжала расползаться по швам. Она глядела по сторонам диким, враз обострившимся взглядом и замечала все новые и новые несовпадения. Другой узор ламината на полу, непривычно холодный оттенок стен, новую кружку в раковине, невесть откуда взявшуюся вышивку в рамке. Но главное, отчего кожа вмиг покрылась противными мурашками, – встревоженные мамины глаза, ярко-зеленые вместо знакомых голубых.

Настя плохо запомнила, что было дальше. Как оттолкнула она лжемаму и выскочила из кухни, как носилась по квартире с безумным видом, ощупывала стены, шторы, двери, шкафы и столы, как вскрикивала, будто от боли, всякий раз, когда натыкалась на новое несоответствие между воспоминаниями и реальностью. Как выскочила, роняя тапочки, из дому, сбежала вниз по лестнице-подменышу в ставший вдруг чужим родной двор, как исследовала каждый его сантиметр и слишком многое не узнавала. Как внезапно разрыдалась от ужаса и бессилия, когда женщина, считавшая себя ее матерью, встревоженная, перепуганная до икоты, уводила ее с детской площадки, кутала в пальто и все спрашивала, хорошо ли она себя чувствует. Все заглядывала огромными чужими глазами в застывшее Настино лицо.

Всю ночь Настя не спала, пыталась осмыслить происходящее и не находила ответов ни на один из своих многочисленных вопросов. Больше всего она надеялась, что при свете солнца вчерашний вечер обернется простым недоразумением, а все различия между действительностью и памятью развеются, как дурной сон. Утром выскользнула из дому пораньше, чтобы не пришлось объясняться с лжемамой. Торопилась так, что чуть не столкнулась на выходе со двора с Зоей Павловной, что жила этажом выше. Та по обыкновению гуляла с болонкой по кличке Принцесса.