Книга Фонарь Джека. 31 история для темных вечеров, страница 21 – Александра Рау, Анна Щучкина, Анхель Блэк, и др.

Чудовище кладет теплые ладони тебе на лицо, заглядывает в глаза, быть может, в последний раз, и смотрит так долго и так задумчиво, что ты – так глупо – начинаешь надеяться, что ему ведомо что-то человеческое, что оно, может, всё еще тебя любит. Если любило когда-то хоть кого-то.

А потом цепь свивается туже. Твое чудовище уходит, а ты остаешься. Один среди четырех стен. У двери комнаты золотая ручка, дотронешься – не обожжешься. Вы с чудовищем теперь одинаковые, оба не можете коснуться железа. Но оба до этой ручки все равно не дотронетесь. Ты – не дотянешься, чудовище – не захочет. Ты проведешь здесь вечность до самого ее конца.

В конце дверь закрывается.

* * *

Однажды он узрел чудо. Тянулась осень, долгая, тихая и теплая, как минуты перед пробуждением, когда не нужно рано вставать. Осень звенела медью и золотом, точно монетками на цветастых цыганских юбках. Ему запрещали даже смотреть в сторону цыган: в сказках и рассказах родителей они всегда были злыми и хитрыми. Но он все равно смотрел краешком глаза. Его всегда привлекало все яркое и необычное.

Идти на странные звуки в лес ему тоже запрещали: в сказках и рассказах родителей это никогда ничем хорошим не заканчивалось. Но он знал: это еще не конец, значит, пока ему ничего не грозит. Так сказала ему звенящая медью и золотом осенняя песня, что разливалась по всему лесу. Сладкая, как мед, горькая, как печаль. Он пошел за ней, точно дети Гамельна за дудочкой крысолова, но в конце пути его ждал не обрыв, не холодные речные воды, впрочем, конец действительно пока ждал. А вот чудо – нет.

Оно не ждало, едва ли подозревало о его приближении. Чудо, устроившись рядом с терновым кустом, ело темно-синие ягоды, и колючие ветви расступались, чтобы не ранить шипами тонкой белой кожи, лишь касались ее пожелтевшими листьями. Солнечный свет, ясное небесное золото, лилось на него, окружая фигуру пылающим ореолом, отделяя ее от синеватой древесной тени.

Он боялся дышать, боялся даже, что сердце стучит слишком громко, не спугнуть бы. Но чудо повернулось к нему, посмотрело глазами цвета терновых ягод, склонило голову к узкому плечу и повело, расправляя, сразу всеми шестью крыльями. Двумя парами на спине, одной, совсем крохотной, – за ушами.

– Ты ангел? – Слова вырвались сами собой, будто он стремился скорее достичь чуда хоть голосом. Потому что сам не осмеливался сделать и шагу.

Чудо задумалось на несколько секунд, словно пытаясь вспомнить суть собственной природы, а потом ответило:

– Нет. – Одно лишь короткое слово, произнесенное его голосом, было мелодичнее всех песен, когда-либо спетых и еще не придуманных.

Чудо поднялось, оказавшись выше него, коснувшись его ног краем своей светящейся тени. Его фигура между крыльями оказалась тонкой и изящной, весь он, казалось, создан из света и воздуха, из песни и музыки, из тихой печали и нежной радости.

– Всё равно… чудо, – выдохнул он тихо-тихо, боясь тревожить воздух собственным голосом, казавшимся таким невзрачным на чужом фоне.

Чудо засмеялось звоном золота и меди, пением колокольчиков.

– Люди называют нас фэйри. – Чудо улыбнулось, приветливо, нежно, но едва уловимо печально, словно знало какую-то грустную истину, которая откроется не сразу.

– Не подходи к нему!

Сестра выскочила из леса, оттолкнув его себе за спину, встав черной тенью между ним и его чудом. Наверняка зло сверкала сейчас на него своими волчьими глазами. Странно, что уже успела его потерять: казалось, он ушел от дома бабушки и дедушки, стоящего на опушке, совсем недавно.