Книга Ледяная ночь. 31 история для жутких вечеров, страница 20 – Саша Гран, Анна Щучкина, Евгения Липницкая, и др.

– Было их пятеро, – закончила свою песню нёкки, – остался теперь один.

И вслед за ее словами вышел на лед один из деревенских парней, побрел к полынье, точно покорный баран за дудочкой пастуха. Нёкки снова затянула горестную песню. А Хельм отнял ладони Рагнара от ушей, уверенный, что уж его-то песня убиенной девы не зачарует.

Тот же впился пальцами в его руку, до боли сжимая ладонь.

– Дай ей свершить месть. Разве она этого не заслужила? Разве получит этот ублюдок другое наказание, даже если мы придем и расскажем обо всех его злодеяниях? Нет. Они скажут, что девка сама была виновата, надо было выходить замуж, как все.

Хельм осторожно разжал пальцы Рагнара, пообещал:

– Я не буду ее отговаривать, только поговорю.

Рагнар хмыкнул.

– Не трать милосердие на тех, кто его не заслуживает.

Хельм кивнул и, выйдя из-за камня, направился к нёкки. Та подняла голову, посмотрела на него черными глазами.

– Ты пришел убить меня, охотник? – спросила она, но песня ее продолжила течь по воздуху, точно сама река сделалась ее голосом. – Пришел спросить: правда ли ты ненавидишь их всех настолько, чтобы становиться убийцей? Я убила их, чтобы больше они никому не смогли навредить. И выбросила тело в поля, чтобы видели и знали, что случается с такими, как они. Все в деревне знают, в чем их вина. А еще – затем, чтобы позвали Охоту. Ведь сейчас я убиваю виновных, а потом природа моя потребует жизни невинных.

– Я освобожу тебя от этого быстро и безболезненно, – пообещал Хельм.

Нёкки кивнула и, поднявшись, приблизилась к нему. За спиной ее последний из обидчиков рухнул в ледяную воду. Нёкки прикрыла глаза, Хельм же, разрезав ладонь, начертил на ее лбу кровью знак, погружающий в глубокий сон.

– Я вижу, как он бежит за солнцем, – вдруг сказала она, распахивая посветлевшие глаза. И только потом обмякла.

Едва касаясь, Хельм уложил ее на снег. И отсек голову одним быстрым движением.

В тот же момент мужчина, на которого были наложены чары, очнулся, затрепыхался, попытался вынырнуть из полыньи. Но Рагнар опустил тяжелый ботинок ему на голову, позволяя реке затянуть его в черную глубину.

Девушку, ставшую нёкки, предали огню как положено, а не как вставшего покойника. Не стали класть голову в ноги и пробивать колом сердце. Рагнар уложил ее на подготовленные поленья бережно, как спящего ребенка.

В деревню вернулись, чтобы сказать, что с нежитью покончено, а пропавших можно не искать. То есть Хельм вернулся за этим, а Рагнар – чтобы сказать, что убитые заслужили свою судьбу. Хельму пришлось перекинуть его через плечо и утащить, пока местные не кинулись на них с вилами из-за проклятий, которыми их осыпал Рагнар. Язык у него всегда был даже злее клыков; впрочем, Хельм ни на то, ни на другое не жаловался.

* * *

Темнота надвигается, темнота полнится раскатистым волчьим рычанием. Хельм не может пока разглядеть в ней ни вытянутых морд, ни оскаленных клыков, лишь высверки глаз. Он чувствует взгляды – настороженные, злые, голодные.

– Я здесь не затем, чтобы вредить вам, – говорит Хельм, обращаясь к многоглазой тьме.

– Тогда зачем? – отвечает тьма, мешая слова с волчьим рычанием. – Что ты потерял, охотник?

«Потерял». Слово упало на плечи тяжестью снежной лавины, сковало сердце холодом вечных снегов.

* * *

Охота не всегда успевала вовремя, хотя старшие говорили, что это они с Рагнаром вечно несутся куда-то, как два бешеных пса. Охота не спасает: Охота дает ужасному произойти, а потом настигает расплатой. Но Хельм всегда хотел быть быстрее несчастий. С Рагнаром, остро чующим любую беду, это, бывало, выходило. А бывало, нет.